пко сжимая в кулаке свою добычу.
Наконец он раскрыл ладонь, джеки высыпались на стол, а мячик подкатился к краю стола, упал на бетонный пол и, подскакивая, полетел в угол комнаты.
В маленькой комнате наступила тишина.
Малони вытряхнул из пакета Джуди Бонд пиджак. Он потрогал большие пуговицы спереди и более мелкие на рукавах, затем поднял со стола один из Джеков и поднес его к средней из больших пуговиц. Острым концом металлической звездочки он поскреб пуговицу. Черная клейкая стружка краски потянулась за острием. Комочки черной краски усеяли ярко-желтую поверхность деревянного стола. Он улыбнулся и стал ожесточенно сдирать краску с пуговицы. Значит, впереди три пуговицы, каждая около десяти каратов, как сказал Боццарис, точнее, десять, одиннадцать и девять, в таком порядке (он продолжал соскребать и выколупывать краску из неровной поверхности пуговицы), и по четыре маленьких на каждом рукаве, всего восемь по пяти-шести каратов каждая. "Выходит, я - Рокфеллер, - думал Малони, - я обладаю бриллиантами на сумму около полумиллиона долларов".
Наконец ему удалось удалить всю краску со средней пуговицы.
Он ухватился за нее двумя пальцами и поднял вместе с пиджаком к голой лампочке. Пуговица сверкнула ослепительным блеском. "Эта красавица каратов в одиннадцать, не меньше, она немного крупнее двух остальных, господи, я богач, - подумал он, - наконец-то я выиграл!"
- Положи его! - произнес за спиной чей-то голос.
Малони обернулся.
В дверях стояли К, и Пэрсел. Малони и не думал выпускать пиджак из рук, но это не имело никакого значения, потому что Пэрсел в мгновение ока оказался рядом и ударил его прямо в лицо рукояткой револьвера.

Глава 14

ИРЭН

Над кладбищем мечутся дикие фурии, оглашая окрестности неистовыми жуткими воплями. "Я сплю или уже умер?" Сквозь гул в голове до Малони доносятся раздраженные голоса К, и Пэрсела.
- Нужно было убедиться, что он умер, прежде чем отправиться в аэропорт.
- Мы подумали, что он наверняка задохнется в закрытом-то гробу!
- А он и не подумал задыхаться!
- Мы же не думали, что гроб у нас отобьют и откроют.
- Вам следовало бы быть более предусмотрительными.
- Кто здесь главный, ты или я?
- Вы, но...
- Тогда заткнись.
- Вот новые брюки. - Это уже другой голос, принадлежащий Мак-Рэди.
Малони не смел открыть глаза. Неужели они снова вернулись в коттедж гравера? Что-то мне становится дурно при одной мысли, что нахожусь рядом с кладбищем, подумал Малони, или это оттого, что меня так часто били по голове.
- Нам не пришлось бы возиться со всем этим дважды, если бы вы с самого начала сделали все как следует, - ворчал Пэрсел.
- Но бриллианты-то мы вернули, - сказал Мак-Рэди, - так что какое это имеет значение?
- На этот раз мы убедимся, что он мертв, - сказал К.
- Сними с него ботинки, - сказал Мак-Рэди.
- Зачем?
- Чтобы надеть на него брюки.
- Он еще без сознания?
- Да.
- Тащите его туда, поближе к гробу.
Чьи-то руки схватили его за лодыжки и поволокли по полу. Он слышал, как скриипят половицы под тяжестью его тела, слышал противный звук, когда ткань одежды цеплялась за неструганые доски. Они не связали его, руки и ноги были у него свободны, он еще мог побороться за свою жизнь или попытаться убежать.
Как же им удалось выследить его в том подвале, гадал он и вдруг вспомнил, что попросил водителя такси подождать его у дома, это была грубая ошибка, роковой промах. "Я наделал слишком много ошибок за эти два дня, - думал он, - и ужасно устал. Лучше убейте меня и положите в этот проклятый гроб, только поскорее кончайте с этим".
- Стаскивай с него брюки, - сказал Мак-Рэди.
Пэрсел стянул брюки. На полу коттеджа было холодно лежать, под дверь задувал пронзительный студеный ветер. Почему это рядом с кладбищем всегда так холодно и неуютно, лениво думал Малони.
- У него трусы в горошек, - расхохотался Пэрсел, - просто умереть можно.
- Вот, надевай, - сказал Мак-Рэди.
Пэрсел натянул на него новые брюки.
- А ремень нужно?
- Нет, петли пояса будет скрывать пиджак.
- Нам повезло, что пуговицы остались целыми, - сказал Пэрсел.
- Мы их надежно пришили, - сказал Мак-Рэди.
- Мы просверлили дырочки в павильоне каждого бриллианта...
- В чем?
- В павильоне, - сказал К. - В той части бриллианта, что под горкой. А разве ему не нужен другой галстук?
- Конечно, повяжем ему черный, - сказал Пэрсел. - А знаете, ведь камни могли треснуть.
- Этим занимался опытный специалист. У нас есть черный галстук, Мак-Рэди?
- Если бы треснули эти крупные...
- Я знаю.
- Они бы страшно упали в цене.
- Пойду посмотрю в другой комнате.
- Мы не можем положить его в гроб в полосатом галстуке, - сказал К.
- Сколько, вы сказали, они стоят? - спросил Пэрсел.
- Эти три большие?
- Да.
- Девять тысяч долларов за карат.
- - А маленькие?
- По пять тысяч за карат.
- Кажется, не получается полмиллиона долларов.
- А никто этого и не говорил.
- Вы как раз говорили.
- Я сказал, четыреста девяносто тысяч долларов.
- Вы сказали, полмиллиона.
- Я не говорил точно полмиллиона.
- Ты нашел галстук, Мак-Рэди?
- Я нашел только черную бабочку, - сказал Мак-Рэди.
- Разве людей хоронят в бабочках?
- А почему нет?
- Это красивый черный галстук, только бабочкой, - сказал Мак-Рэди.
- Интересно, что случилось с его желтой рубашкой?
- С кремовой, - уточнил Мак-Рэди и хохотнул.
- Вот именно, с кремовой, - сказал К, и тоже засмеялся.
- Давай, повяжи ему галстук, - сказал Пэрсел.
- Нужно выстрелить ему в затылок, - сказал К., - а то будет видно.
- Да, - согласился Пэрсел. - И все-таки, говорю вам, нужно было это сделать с самого начала.
- А я говорю тебе, ведь никто не знал, что гроб умыкнут.
- Нужно было это предусмотреть.
- Почему это? - сказал Мак-Рэди. - Гауд думал, что мы уже сбыли краденое и получили деньги.
- Как завязывать эту бабочку? - спросил К.
- Там есть застежка?
- Кажется, нет... Хотя нет, это она?
- Да, это застежка, - сказал Мак-Рэди.
- Никогда не видел, чтобы людей хоронили в бабочках, - сказал Пэрсел. - Обычно их надевают на свадьбу.
- Придется оставить так, - сказал К. - Ты что-то слишком разнылся, Пэрсел.
- Терпеть не могу неряшливую работу.
- Гауд тоже ко всему придирался, - сказал Мак-Рэди.
- Да, но я не работаю на Крюгера.
- Надеемся, - сказал Мак-Рэди.
- Что значит, - надеемся?!
- Успокойся, - сказал К.
- А вы скажите ему, чтобы он не намекал.
- Не лезь к нему со своими намеками, - сказал К.
- Это не моя вина, что вы все так небрежно сделали, - сказал Пэрсел.
- И вовсе не небрежно.
- Мы хотели, чтобы Гауд решил, будто мы уже получили деньги.
- Мы хотели, чтобы он стянул их.
- Мы хотели, чтобы он думал, будто бы мы, ничего не подозревая, отправили в Рим полмиллиона долларов из газетной бумаги.
- Да, - кисло сказал Пэрсел, - единственная проблема, что этот ваш план не сработал.
- Почти сработал.
- "Почти" ничего не значит, - сказал Пэрсел. - Точно так же, как четыреста девяносто тысяч вовсе не значит полмиллиона.
- Мы понятия не имели, что Крюгер обо всем догадался.
- Эти -"фальшивые деньги были подделаны очень здорово, - сказал К.
- Даже отлично, - сказал Мак-Рэди, - они до того были похожи на настоящие, что мне не хотелось с ними расставаться.
- А где вы их достали? - спросил Мак-Рэди.
- Их передали люди Ладро в Нью-Йорке.
- Он был просто в бешенстве, когда я с ним разговаривал, - сказал Мак-Рэди.
- Ничего, зато завтра утром он будет просто счастлив, - сказал К. - Давайте наденем на него пиджак.
- Сначала нужно его пристрелить, - сказал Пэрсел.
- Ты так думаешь?
- Конечно, а иначе весь пиджак будет в крови.
- Мак-Рэди, а ты как считаешь?
- Мне все равно, давайте уже с этим кончать.
Господи, как же быть, с ужасом подумал Малони и чуть было сразу не пошевелился, но тут снова у него в мозгу всплыла какая-то смутная беспокойная мысль, которая начала его тревожить еще в подвале того дома в Бруклине до его игры с Мелиссой, но и сейчас она по-прежнему ускользала от него. Лучше тебе двигаться сейчас, Малони, сказал он себе, лучше сделать это сейчас и побыстрее, а потом уже подумать о том, что тебя тревожит, потому что иначе тебе придется размышлять об этом уже в гробу, и на этот раз мертвым, а смерть от выстрела в затылок - не очень-то приятная штука. Бабушка что-то говорила мне об этом, хотя, как выяснилось, в отношении некоторых вещей она заблуждалась.
- Подними-ка его, - сказал К.
- Зачем? - спросил Мак-Рэди.
- Чтобы Пэрселу было удобнее выстрелить ему в затылок.
- А, понятно, - сказал Мак-Рэди, - сейчас.
Мак-Рэди потянул Малони за обе руки, переводя его в сидячее положение. Он слышал, как Пэрсел зашел ему за спину.
- Поосторожнее там, - сказал К.
- Что вы имеете в виду?
- Стреляй аккуратнее, чтобы пуля не попала в меня сквозь его голову.
- А-а, ладно.
- Направь дуло вверх, к потолку.
- Хорошо, - сказал Пэрсел.
Малони так и не открывал глаз, когда почувствовал прикосновение холодного дула к своему затылку.
- Нет, задери дуло повыше, - сказал К.
- Так?
- Ты что, сам не видишь?
- Если только сесть на корточки...
- Ну и садись.
- Не похоже, чтобы ты был профессионалом, - сказал МакРэди.
- Скажите ему, чтобы он не лез под руку со своими замечаниями, - сказал Пэрсел.
- Оставь его в покое, - сказал К.
Револьвер отодвинулся от головы Малони, и в ту же секунду он вырвал свои руки у Мак-Рэди и резко крутнулся вокруг своей оси как раз вовремя, чтобы достать опускающегося на корточки Пэрсела. Ударом кулака он свалил его на пол. Теперь он заметил, что на револьвер был надет глушитель, благодаря чему его оказалось легче схватить, хотя от этого он не стал менее опасным. "Они могут убить меня здесь, в коттедже, - подумал Малони, - и выстрел прозвучит тихо, как шепот в церкви". Он потянулся к револьверу, но промахнулся. Раздался короткий приглушенный выстрел. Осколки выбитого стекла со звоном посыпались на пол. Он схватил Пэрсела за кисть, крепко стиснул ее обеими руками и со всего маху грохнул кулаком Пэрсела по полу, отчего тот выпустил оружие. Малони бросился к револьверу, не выпуская Пэрсела из мертвой хватки, вцепился в револьвер и круто обернулся к троим бандитам, нацелив на них оружие.
- Ну, вот и финиш, - сказал он и усмехнулся.
- - Отдай мне револьвер, Малони, - сказал К.
- Ха-ха! - сказал Малони. - Не смешите меня!
- Дай мне револьвер!
- Нет. Лучше вы дайте мне пиджак. - Он протянул вперед левую руку.
- Пиджак наш, - сказал К.
- Правильно. И все равно давайте его мне.
- Бриллианты тоже наши, - сказал К.
- Нет, они принадлежат одной ювелирной фирме, чей магазин на Сорок седьмой улице, - сказал Малони, и только теперь сообразил, что именно все время его беспокоило. Бриллианты не принадлежали ни К., ни ему самому. Они были крадеными.
Он нахмурился:
- Я... - и замолчал в нерешительности. - Я хочу получить этот пиджак, - сказал он.
- И ты готов за него убить? - спросил К.
- Что?
- Потому что тебе придется сделать именно это, - сказал К. - Тебе придется убить нас троих.
"Это несправедливо, - подумал Малони. - Вот полмиллиона долларов в бриллиантах, пришитых к этому пиджаку, какое мне дело до того, украдены они или нет? Я ведь все время сознавал это, разве не так? Эти люди - воры, бандиты и убийцы.
Я все время понимал это, что не мешало мне строить планы насчет Монте-Карло, Лондона или Джакарты, так почему сейчас я должен об этом думать? Нужно убить их, ведь они социально опасные элементы, убить их и убраться отсюда с добычей. Кого волнует их судьба? Ты победитель, Малони, наконец-то ты держишь выигрышную взятку!"
Он весь покрылся потом, револьвер в его руке дрожал. Он видел пиджак, висящий на руке К., со средней пуговицей, заново покрашенной в черный цвет, невинный с виду пиджак, который будет отправлен в Рим в обмен на четыреста девяносто тысяч долларов, сумму, достаточную чтобы прожить миллион и одну арабскую ночь - убей их, думал он, возьми пиджак, победи!
Да. Малони, убей их. Ты достаточно натерпелся за эти два дня, чтобы стать полноправным обладателем драгоценного пиджака, ты просил, унижался, занимал, лгал, воровал, обманывал, ты использовал людей, хватал и хватал, какое имеет значение, если сейчас ты совершишь еще один, чуть менее достойный поступок, прежде чем сядешь в самолет и улетишь на край земли, какое к черту это имеет значение!
Убей их, сказал он себе.
Что упало, то пропало, ко мне на руки попало, победитель получает все; только нужно убить их.
Он не мог нажать на спусковой крючок.
Он стоял, глядя на них, не желая проиграть еще один раз, но понимая уже, что проиграл, потому что был не в состоянии спустить курок, не мог пойти на этот шаг, который положил бы конец игре, не мог убить, даже если в противном случае это стоило бы ему жизни.
- Нет, - сказал он.
- Что? - спросил К.
- Можете оставить себе свой пиджак.
- Что? - сказал Пэрсел.
- Но в покойники поищите себе кого-нибудь другого.
- Что? - сказал Мак-Рэди.
Малони готов был расплакаться, но не желал проявлять слабость в присутствии этой шайки бандитов с ее высокими связями в Риме и Бог знает где еще, не хотел, чтобы они тоже поняли, что он - законченный неудачник. Поэтому он изо всех сил закусил изнутри губы, прием, которому он научился в детстве, когда бабушка рассказывала ему страшные истории, так было легче удержаться от слез. Он отступил к выходу, держа револьвер наведенным на троих мужчин, свободной рукой распахнул за спиной дверь, впустив внутрь яростный порыв ветра.
- Буду вам очень обязан, - сказал он, стараясь произносить слова спокойно, независимо и добродушно, хотя понимал, что окончательно проиграл, понимал, что был прирожденным неудачником, - буду вам очень обязан, если вы снимете с меня обвинения в краже со взломом.
К, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и сказал:
- Мы подумаем, Малони.
- Чао, - сказал Малони и вышел наружу.

***

Он выбросил револьвер в сточную канаву за кладбищем, а потом неторопливо зашагал прочь, в первый раз за последние два дня он шел медленно и спокойно, надеясь, что они не погонятся за ним, впрочем, не очень тревожась на этот счет. Пожалуй, ему удалось прощанье. "Чао" - сказал он, проиграв эту игру и все же сумев продемонстрировать благородство, вот так, приподнять шляпу, помахать рукой. "Чао", и все кончено. "Чао", и весь прошлый год коту под хвост, к чертям все, что казалось ему таким важным.
"Чао" - прощайте. Монако и Монте-Карло, прощайте, Лондон и Эпсон-Даун, прощайте, Индонезия со своей столицей Джакартой, где, как он сказал водителю, устраиваются захватывающие тараканьи бега, хотя он не очень в этом уверен. Нужно будет проверить это, подумал он и вспомнил, что квартирная хозяйка выгнала его.
Где же ему провести сегодняшнюю ночь теперь, когда закончилась игра, где проводить ему все остальные ночи теперь, когда стало ясно, что он типичный безнадежный неудачник, обреченный вечно проигрывать. Что ж, подумалось ему, по крайней мере, Ирэн найдет в этом что-то забавное, она усмехнется над всей его историей своей лукавой ирландской усмешкой, если вообще когда-нибудь узнает, что ее бывший муж все проиграл меньше чем за год, разумеется', она посмеется, рассказывая своим новым и, несомненно, более удачливым ухажерам, что ее муж был круглым дураком и неудачником до мозга костей.
Нет, подумал он.
Только не Ирэн.
Правда, она не решилась заниматься с ним любовью на колесе обозрения, но он был уверен, что Ирэн не станет над ним смеяться, а наоборот, позволит ему поныть и пожаловаться, если ему этого захочется, как вот сейчас, но нет, он не заплачет, у него по-прежнему крепко сжаты губы. "Готов поставить любые деньги, - подумал он, - даю двадцать против одного, сто против одного, что Ирэн не обрадовалась бы моему поражению, Ирэн сказала бы: "Да, Энди, это ужасно, мне так жалко".
Интересно, все же говорила ли она кому-нибудь, как он при ней дурачился.
Он вошел в телефонную будку на углу улицы, достал из кармана монетку и набрал номер Ирэн. Сначала ему показалось, что уже слишком поздно для звонка, но в домах вокруг кладбища еще горел свет, так что, возможно...
- Алло? - раздался в трубке ее голос.
- Алло, Ирэн? - сказал он.
- Да?
- Это Энди, - сказал он.
- Энди?
- Да.
- А, привет, Энди, - сказала она.
- Я тебя не разбудил?
- Нет, я смотрела телевизор, - сказала Ирэн.
- Сколько сейчас времени?
- Около половины одиннадцатого, - сказала она.
- А-а...
- Что случилось, Энди? Почему ты звонишь?
- Ну, знаешь, - сказал он, - ты была права.
- Насчет чего?
- Видишь ли, - сказал он, - я все проиграл, Ирэн. Это заняло у меня почти год, Ирэн, но я все промотал. После этого звонка у меня в кармане осталось пять центов, вот и все. Теперь я совершенно нищий, хотя должен сказать, что несколько минут назад я чуть не получил полмиллиона долларов.
- Правда, Энди? - сказала она. - Полмиллиона?
- Да, я мог бы их иметь, действительно мог бы... - Он осекся. - Ирэн, на самом деле, я даже близко не подошел к тому, чтобы получить их.
- Ну, что ж, Энди, - сказала она. - Это ужасно, мне так жалко.
- Я знал, что ты так и скажешь, Ирэн.
- Правда?
- Да.
Линия умолкла.
- Ирэн! - сказал он.
- Да, - сказала она. - Я здесь.
- Ирэн, ты кому-нибудь рассказывала про тот мой номер с шляпой?
- Нет, - сказала она.
- Ты понимаешь, о чем я?
- Да, конечно.
- Ирэн...
- Да?
- Ирэн, ты помнишь ту ночь на Файе-Айленд, когда нас застал дождь?
- Да, - сказала она. , - А ты помнишь, как мы травили тараканов?
- Да, да.
- И нашли твой загашник?
- Да, и мы напились.
- Да, - сказал он.
- И пытались заниматься любовью.
- Да. - Он помолчал. - Ирэн, а ты стала бы заниматься этим на колесе обозрения?
- Нет, - сказала она.
- Ирэн!
- Да?
- Я тоже не стал бы.
Они снова замолчали.
- Ну, - сказал он и вздохнул.
- Ну.., что же.., что ты собираешься теперь делать? - спросила она.
- Не знаю.
- У тебя есть какие-нибудь планы?
- Нет... Я думал... - Он нерешительно замялся. - Сам не знаю, что я думал.
- Но что же ты все-таки думал, Энди?
- Не знаю.
- Энди, почему ты позвонил?
- Я думал...
- Да?
- Я хотел спросить тебя, Ирэн, не хотела бы ты...
- Да?
- Поставить.
- Поставить?
- Да, на меня.
Он сказал это так тихо, что она не расслышала.
- Что? - сказала она.
- На меня, - повторил он.
- А-а!
"Она скажет "нет", - думал он. - Она скажет "нет", и я пойду бродить в ночи с пятью центами в кармане, что на целых пятнадцать центов меньше, чем было у меня вчера утром. Пожалуйста, Ирэн, не говори "нет", только не говори "нет"!
- Ирэн?
- Что, Энди?
- Пожалуйста, не говори "нет"! Я знаю, что я дурак, что я...
- Нет, нет! - сказала она. - Ты...
- Ирэн, ты говорила кому-нибудь, что я дурак?
- Энди, я вовсе не считаю тебя дураком.
- Но это так, Ирэн, я круглый дурак.
- Нет, Энди. - Пауза. Затем она снова заговорила, только очень тихо. - Энди, ты очень милый, - сказала она, - тебе бы только повзрослеть.
- Ирэн... - сказал он.
- Да?
- Ирэн...
- Я не игрок, Энди.
- Я тоже не игрок, - сказал он и не услышал ответа. Он испугался, что она положила трубку, и с тревогой ждал, чтобы она снова заговорила, а затем сказал:
- Ирэн? Ирэн, ты...
- Я.., я здесь, - сказала она.
- Слушай... Послушай, ты не плачешь? Ирэн...
- Энди, Энди, - сказала она.
- Я.., я могу приехать?
Она не отвечала.
- Скажи "да", Ирэн.
Она все молчала.
- Ирэн? Скажи "да". Пожалуйста!
Он услышал ее вздох.
- Да, - сказала она.
- Да?
- Да, приезжай, - сказала она. - Наверное, я ненормальная.
- Я люблю тебя, - сказал он.
- Хорошо, - сказала она.
- Буду у тебя через минуту, - сказал он.
- Хорошо.
- То есть, конечно, не через минуту, потому что у меня всего пять центов. Так что немного позже, это займет некоторое время.
- Время у нас есть, - сказала она.
- Да, - ответил он, - время у нас есть.
- Но все равно поторопись, - сказала она и положила трубку.
Он повесил трубку на рычажок и присел на корточки в будке, чувствуя, как сырой апрельский ветер задувает внутрь, глядя на замусоренный клочками бумаги пол будки. Он долго сидел так рядом с грязными обрывками старой газетной бумаги, которые ветер швырял к его ногам, и думал об игре, которой отдался всей душой и в результате оказался полностью проигравшим, и ему нестерпимо хотелось плакать. А затем он подумал о той игре, которой собирался заняться теперь, о самой крупной и важной игре из всех возможных, и тогда он коротко кивнул себе, встал на ноги и, покинув будку, зашагал, направляясь назад, в Манхэттен.






________________________________________





Жак-Ив Кусто
В мире безмолвия


Глава первая. ЧЕЛОВЕКОРЫБЫ


Однажды утром в июне 1943 года я пришел на железнодорожную станцию
Бандоль на Французской Ривьере и получил деревянный ящик, присланный багажом
из Парижа. Он содержал новое многообещающее изобретение, плод многолетних
трудов и мечтаний - автоматический дыхательный аппарат для подводных
исследований, работающий на сжатом воздухе. "Акваланг" - "подводные легкие",
- как мы назвали аппарат, был создан мною в сотрудничестве с инженером
Эмилем Ганьяном.
Я поспешил на виллу Барри, где меня ожидали мои товарищи: Филипп Тайе и
Фредерик Дюма. Ни один мальчишка не испытывал такого волнения, разбирая
рождественские подарки, какое переживали мы, когда распаковывали первый
акваланг. Если аппарат действует, то это будет означать подлинную революцию
в подводных работах!
Мы увидели батарею из трех небольших баллонов, наполненных сжатым
воздухом и соединенных с регулятором, напоминающим формой и величиной
обычный будильник. От регулятора отходили две гибкие трубки, они были
прикреплены другим концом к специальному мундштуку. Навесив на спину этот
аппарат, защитив нос и глаза водонепроницаемой маской со стеклянным
окошечком и привязав к ногам резиновые "ласты", мы сможем свободно "парить"
в морских глубинах.
Мы тут же направились в укромный заливчик, где можно было не опасаться
любопытных купальщиков и итальянских солдат из оккупационных войск. Я
проверил давление воздуха в баллонах - сто пятьдесят атмосфер. Сдерживая
свое возбуждение, я старался спокойно обсуждать план первого испытания.
Дюма, один из лучших ныряльщиков Франции, останется на берегу, сохраняя силы
и тепло, готовый в случае необходимости броситься мне на помощь. Моя жена
Симона будет плавать с обычной маской на поверхности и следить за мной, дыша
через трубку. По первому же ее сигналу Дюма нырнет и сможет быть около меня
буквально через несколько секунд, "Диди", как его звали на Ривьере, нырял
без всякого снаряжения на глубину до шестидесяти футов([1 - Фут - английская
мера длины = 30,479 сантиметра]).
Друзья навьючили мне на спину батарею из трех баллонов. Регулятор
пришелся как раз против затылка, трубки изогнулись над головой. Я поплевал
на внутреннюю сторону небьющегося стекла резиновой маски и сполоснул его в
море, чтобы оно не потело при нырянии. Затем плотно натянул маску на лоб и
скулы и заложил в рот мундштук. Небольшой клапан, величиной с канцелярскую
скрепку, должен был обеспечить под водой приток свежего воздуха и вывод
выдыхаемого. Шатаясь под пятидесятифунтовой([2 - Фунт - английская мера веса
= 453,592 грамма]) тяжестью, я заковылял, словно Чарли Чаплин, в воду.
Предполагалось, что дыхательный аппарат будет обладать некоторой
плавучестью. Я окунулся в прохладную воду, чтобы убедиться, в какой степени
на меня повлияет известный закон Архимеда, согласно которому на всякое тело,
погруженное в жидкость, действует подъемная сила, равная весу вытесненной
жидкости. Дюма примирил меня с Архимедом, подвесив к моему поясу свинцовый
груз весом в семь фунтов, Я медленно опустился на песчаное дно. Мои легкие
без усилия вдыхали чистый, свежий воздух.
При вдохе раздавался слабый свист, при выдохе - негромкое журчание
пузырьков. Регулятор подавал ровно столько воздуха, сколько было необходимо.
Я глянул вниз, чувствуя себя посторонним, вторгающимся в чужие
владения. Подо мной впереди тянулось нечто вроде оврага, склоны которого
были покрыты темно-зеленой травкой, черными морскими ежами и мелкими,
напоминающими цветы белыми водорослями. Тут же паслась рыбья молодь.
Песчаные откосы уходили вниз, теряясь в глубокой пучине. Солнце сияло так
ярко, что мне приходилось щуриться.
Прижав руки к бокам, я слегка оттолкнулся ножными ластами и двинулся с
нарастающей скоростью вглубь. Затем перестал работать ногами: теперь мое
тело двигалось по инерции, совершая удивительный полет. Наконец скольжение
прекратилось. Я медленно выдохнул - объем моего тела уменьшился,
соответственно уменьшилась подъемная сила воды, и я стал плавно опускаться
вниз, словно в волшебном сне. Глубокий вдох - меня влечет обратно вверх.
Мои легкие приобрели совершенно новую функцию: теперь они играли еще и
роль чувствительной балансирующей системы. Дыша спокойно и размеренно, я
наклонил голову и погрузился до глубины тридцати футов. Я не ощущал
возросшего давления, хотя оно на этой глубине вдвое больше обычного.
Акваланг автоматически подавал более плотный воздух, уравновешивая рост
наружного давления. Через тонкую ткань легкого это контрдавление
передавалось в кровь и немедленно распределялось по всему организму. В мозг
не поступало никаких сигналов, которые говорили бы о возросшей нагрузке. Я
чувствовал себя превосходно, если не считать легкого болезненного ощущения в
среднем ухе и улитке. Я несколько раз глотнул, как это делают в самолете,
чтобы открыть евстахиевы трубы; боль исчезла. (Я никогда не ныряю с
затычками в ушах - это очень опасно. Такие затычки оставляют между собою и
барабанной перепонкой воздушную подушку. Когда давление в евстахиевых трубах
возрастает, воздух напирает изнутри на перепонки с такой силой, что может
разорвать их.)
Мною овладело чувство особой приподнятости. Вот я достиг дна. Целая
стайка камбал, круглых и плоских, как тарелки, плыла среди нагромождений
камней. Я глянул вверх - там мутным зеркалом светилась поверхность моря. В
центре моего стеклянного окошечка виднелся маленький - больше куколки -
четкий силуэт Симоны. Я помахал рукой - куколка замахала в ответ.
Потом мое внимание привлек выдыхаемый воздух. Сплющенные напором
плотной среды, воздушные пузырьки постепенно росли в объеме, поднимаясь в
слои с меньшим давлением, но сохраняли причудливую форму. Они тянулись из
регулятора непрерывной цепочкой, скрашивая мое одиночество. Я подумал о том,
какое важное значение будут иметь для нас в дальнейшем эти пузыри. Покуда
они продолжают булькать на поверхности, внизу все в порядке. Исчезнут пузыри
- начнется беспокойство, спешные розыски, мрачные предположения.
Я поплыл над камнями и нашел, что вполне могу сравниться с камбалами.
Плавать на рыбий лад, горизонтально, было наиболее естественным методом
передвижения в среде, превосходящей воздух по плотности в восемьсот раз. Это
было словно в грезах: я мог остановиться и повиснуть в пространстве, ни обо
что не опираясь, не привязанный ни к каким шлангам или трубкам. Мне часто
снилось раньше, что я лечу, расправив руки-крылья. И вот теперь я парил в
самом деле, только без крыльев. (После первого "полета" с аквалангом я уже
больше никогда не летал во сне.) Я представил на своем месте
передвигающегося с большим трудом водолаза с его громоздкими калошами,
привязанного к длинной кишке и облаченного в медный колпак. Мне не раз
приходилось наблюдать, как напрягается водолаз, чтобы сделать шаг: калека в
чужой стране. Отныне мы сможем проплывать милю за милей над неизведанным
миром, свободные и ничем не связанные, чувствуя себя как рыба в воде.
Я совершал всевозможные маневры: петлял, кувыркался, крутил сальто. Вот
я стал вверх ногами, опираясь на один палец, и расхохотался сам. Странно
прозвучал этот смех под водой. И что бы я ни выдумывал, воздух поступал
ровно и бесперебойно. Я парил в пространстве, словно перестал существовать
закон тяготения. Совершенно не двигая руками, я мог развивать скорость до
двух узлов. Вот я поднимаюсь вертикально вверх, обгоняя собственные пузыри,
а вот опять спускаюсь на глубину шестидесяти футов. Мы часто бывали на этой
глубине и без дыхательных аппаратов, однако не знали, что ожидает нас ниже
этого рубежа. Каких глубин сможем мы достичь с помощью чудесного аппарата?
Прошло уже пятнадцать минут с тех пор, как я покинул берег маленького
залива. Регулятор продолжал неутомимо шепелявить что-то; запас воздуха
позволял мне оставаться под водой около часа. Я решил не подниматься, пока
не замерзну. Меня привлекали расщелины, которые до сих пор дразнили нас
своей недоступностью. Я проник в темный тесный тоннель, задевая грудью дно;
воздушные баллоны стукались с легким звоном о свод. В подобных случаях
человек находится во власти двойственного чувства. С одной стороны, его
манит к себе загадка, с другой стороны, он помнит о том, что наделен здравым
смыслом, который способен сохранить ему жизнь, если только им не
пренебрегать. Меня прижимало к своду тоннеля: израсходовав треть запасенного
воздуха, я несколько потерял в весе. Разум подсказал мне, что подобное
безрассудство может привести к повреждению соединительных трубок. Я повернул
и поплыл на спине обратно. Весь свод грота был усеян омарами на тонких
ножках, напоминавшими огромных мух. Их головы и усы были обращены в сторону
входа. Я старался дышать осторожно, чтобы не задеть их грудью.
...Там, наверху, - живущая впроголодь оккупированная Франция. Я подумал
о сотнях калорий, которые ныряльщик теряет в воде; облюбовал себе пару
омаров в фунт весом и осторожно снял их со свода, стараясь не задеть
колючки. Затем я выбрался из грота и направился со своей добычей к
поверхности.
Неотступно следившая за моими пузырями Симона нырнула мне навстречу. Я
вручил ей омаров и отправился за новой порцией, а она вернулась на
поверхность. Симона вынырнула около скалы, на которой сидел, уставившись на
поплавок своей удочки, оцепеневший провансалец. Он увидел, как из воды
появилась светловолосая женщина, держа в каждой руке по извивающемуся омару.
Она положила их на скалу и обратилась к нему: "Будьте добры, постерегите их
для меня". Рыболов выронил из рук удочку.
Симона ныряла еще пять раз, принимая от меня омаров и складывая их на
утес. Рыболов не мог видеть меня. Наконец Симона подплыла к нему за своим
уловом.
-Прошу вас, оставьте одного себе, мсье. Их очень легко собирать, нужно
только делать, как я.
Тайе и Дюма дотошно расспрашивали меня обо всех подробностях, уплетая
мою добычу. Мы строили бесчисленные планы применения акваланга. Тайе
произвел в уме расчет и торжественно объявил, что каждый ярд([3 - Ярд -
английская мера длины = 91,44 сантиметра]) нашего продвижения в глубь моря
открывает человеку еще триста кубических километров жизненного пространства.
Наша троица давно знала друг друга, вот уже много лет мы ныряли вместе. Наш
новый ключ к неизведанному миру сулил чудеса. Мы вспомнили, с чего
начинали...
Нашим первым вспомогательным оборудованием были подводные очки,
применение которых известно в Японии и Полинезии уже много столетий. В
шестнадцатом веке ими пользовались ныряльщики за кораллами на Средиземном
море. За последние пятьдесят лет это приспособление открывали заново не
менее пяти раз. Незащищенный человеческий глаз, очень плохо видящий под
водой, буквально прозревает благодаря водонепроницаемым очкам.
Однажды воскресным утром 1936 года - это было в Ле Мурильоне, близ
Тулона, - я окунулся в воды Средиземного моря, надев очки Фернеза. Я служил
тогда на флоте рядовым артиллеристом, бил неплохим пловцом и преследовал
одну цель - отработать свой кроль. В тот момент я думал о море лишь как о
соленой среде, разъедающей мне глаза. И вдруг мне открылось поразительное
зрелище: подводные скалы, покрытые зарослями зеленых, бурых, серебристых
водорослей, среди которых плавали в кристально чистой воде неизвестные мне
дотоле рыбы. Вынырнув на поверхность за воздухом, я увидел автомашины,
людей, уличные фонари. Затем снова погрузил лицо в воду, и цивилизованный
мир разом исчез; внизу были джунгли, недоступные взору тех, кто движется над
водой. Бывает, на вашу долю выпадает счастливое сознание того, что жизнь
разом изменилась; вы прощаетесь со старым и приветствуете новое, бросаясь
очертя голову навстречу неизведанному. Так случилось со мной в тот летний
день в Ле Мурильоне, когда у меня открылись глаза на чудеса моря.
Я стал жадно прислушиваться к рассказам о героях Средиземноморья;
пользуясь очками Фернеза и ножными ластами Ле Корлье, вооруженные варварским
оружием, они производили настоящее опустошение в рыбьем царстве.
Бесподобный Ле Муань, погрузившись в морскую пучину около Санари, бил
рыбу пращой! Знаменитый Фредерик Дюма, сын профессора физики, охотился под
водой с заостренным железным прутом. Для этих людей граница между двумя
взаимно чуждыми мирами не существовала.
Я уже два года увлекался нырянием в очках, когда встретил Дюма. Вот как
он сам рассказывает о своем приобщении к подводному спорту.
"...Летом 1938 года, сидя как-то раз на прибрежном камне, я увидел
настоящего человеко-рыбу, явно опередившего меня в эволюции. Плавая, он ни
разу не поднимал головы, чтобы сделать вдох: для этого у него во рту имелась
трубка. На ногах - резиновые ласты. Я сидел и восхищался его сноровкой.
Наконец он замерз и вышел из воды. Это был лейтенант флота Филипп Тайе. Он
изобрел оружие для подводной охоты наподобие моего. Очки у него были больше
моих. Он рассказал мне, как раздобыть очки и ласты и как сделать дыхательную
трубку из садового шланга. Мы назначили с ним день совместной охоты. Этот
день явился важной вехой в моей подводной жизни".
Этот день оказался важным для всех нас: я был знаком с Тайе еще раньше,
и теперь мы все трое собрались вместе.
Подводная охота разгорелась вовсю. Остроги, арбалеты, самострелы,
гарпунные ружья - все было обращено против морской "дичи". В результате в
прибрежных водах почти не стало рыбы, что вызвало страшное возмущение среди
рыбацкого населения этих мест. Нас обвиняли в том, что мы распугиваем рыбу,
рвем сети, грабим верши и устраиваем настоящий мистраль своими дыхательными
трубками.
Однажды, кувыркаясь в воде, Дюма заметил, что за ним наблюдает с
мощного катера живописный тип, голый по пояс и весь разрисованный танцующими
девицами и знаменитыми полководцами. Эта ходячая картинная галерея окликнула
Диди; тот вздрогнул - он узнал Карбона, пресловутого марсельского гангстера,
чьим идолом был Аль Капоне.
Карбон подозвал Диди и пригласил его к себе на катер; затем
осведомился, чем тот занят. "Ничего особенного, просто ныряю", - ответил
Диди робко.
"Я люблю приезжать сюда, чтобы отдохнуть на покое от городского шума, -
сказал Карбон. - Ты заинтересовал меня - будешь теперь нырять с моей
скорлупки".
Диди рассказал ему о ненависти к ныряльщикам со стороны рыбаков. Карбон
вспылил. Направив свой катер прямо в гущу рыбацких лодок, он демонстративно
обнял Диди своей волосатой ручищей и заорал: "Эй, вы! Имейте в виду - это
мой друг!"
Мы дразнили Дюма его гангстером, однако вынуждены были отметить, что
рыбаки больше не смели его задевать. Вместо этого они обратились с протестом
в правительственные инстанции. В результате был принят закон, строго
регламентирующий подводную охоту. Применение водолазных аппаратов и
огнестрельного оружия запрещалось. Ныряльщиков обязали обзавестись
разрешениями на охоту и войти в официально утвержденный клуб рыболовов.
Однако крупная рыба уже исчезла из прибрежных вод на всем протяжении от
Ментоны до Марселя. Было зафиксировано еще одно примечательное явление: рыбы
научились держаться за пределами досягаемости оружия подводных охотников.
Они нагло дразнили ныряльщика, вооруженного самострелом, держась от него в
пяти футах. Если ныряльщик брал с собой гарпунное ружье с резиновой пращой,
бьющее на восемь футов, то рыбы аккуратно соблюдали дистанцию в восемь футов
с небольшим. Они словно знали, что дальнобойность самого мощного гарпунного
ружья составляет пятнадцать футов. Сотни лет человек был самым безобидным из
всех появлявшихся под водой существ. Когда же он вдруг освоил правила
подводного боя, рыбы немедленно разработали соответствующую оборонительную
тактику.
В пору нашего увлечения очками Дюма как-то побился об заклад, что за
два часа набьет острогой двести двадцать фунтов рыбы. В течение условленного
времени он нырял пять раз на глубину