оста Куинсборо. - Вы, со своим рассказом о похоронах! - продолжал кричать человек, как будто Малони нуждался в дополнительном подтверждении, что в машине находились его старые друзья Фрэдди и Лу, вернувшиеся исправить недосмотр, допущенный ими час назад. Эта оплошность, как ее понимал Малони, заключалась в том, что они тогда же не арестовали его. Наверняка, высадив его у милого заведения Мак-Рэди, они зашли в кафе перекусить и за чашками с горячим кофе обсуждали встречу с парнем в одной кремовой рубашке, который выглядел очень подозрительным, вполне возможно, что он был вооружен и опасен, что его разыскивают Бог знает сколько штатов за самые разные преступления. Допив свой кофе и съев по бутерброду с сыром, они вернулись в Куинс, чтобы выследить его, проверили сначала двор Мак-Рэди, полный привидений, а затем принялись курсировать по опустевшим улицам, где, на его беду, не представляло особого труда заметить человека в одной рубашке.
И теперь они ехали за ним в машине с вращающимся наверху фонарем и вдобавок включили прожектор, омывая Малони лучами яркого света, как будто он был преступником, совершающим побег через стену Синг-Синг, и кричали:
- Эй, вы! Вы, со своей нелепой историей! Стойте, или мы будем стрелять!
Что-то последнее время все повадились кричать ему одно и то же, подумал Малони, у которого не оставалось иного выхода, как быстро завернуть за угол, опять в сторону кладбища, перепрыгнуть через ограду и снова бежать между могилами, на этот раз без страха, но и без ликования. Теперь он уже был опытным бегуном по кладбищам, целиком сосредоточась на беге с препятствиями, ловко огибая надгробные плиты, ныряя, уворачиваясь, подскакивая, держа направление к дальней ограде, за которой виднелся большой квартал высоких жилых домов с освещенными окнами. Он не имел представления, где могут находиться Лу и Фрэдди, может, они покинули свою машину и решили преследовать его пешком, или просто едут вдоль кладбища, ожидая, что он снова выскочит им навстречу. Он должен иметь в виду эту возможность. Он был уверен, что они прибыли в Куинс, чтобы арестовать его, и укрепились в своем намерении, когда заметили его простреленную К, рубашку. Поэтому он продолжал мчаться вперед, инстинктивно стараясь не споткнуться о древние, вросшие в землю каменные плиты, думая только о том, что нужно поскорее покинуть кладбище и исчезнуть из поля зрения Лу и Фрэдди, потому что завтра утром он рассчитывал вернуться в Публичную библиотеку, забрать пиджак и вытрясти из него его тайну. Значит, его цель заключалась в том, чтобы остаться живым и незамеченным до завтрашнего утра, до девяти или десяти, черт его знает, когда эта библиотека открывается (он постарается добраться до нее к восьми, чтобы быть уверенным), а это означало, что он должен держаться подальше от ребят К., от ребят Крюгера, а теперь еще и от полицейских, потому что он не желал, чтобы его арестовали как праздношатающегося, в результате чего ему придется провести несколько дней на Райкерс-Айленд. Человека можно считать праздношатающимся, если он не знает, что ему делать. А Малони точно знал, что должен делать, или по крайней мере, думал, что знает.
Он несся, пока наконец не стал задыхаться, и тогда остановился передохнуть за одним из больших памятников (хотя и не таким большим, как у Файнштейна), а затем опять помчался к дальней ограде, за которой мигали огни домов. Добежав до нее, он снова перевел дыхание, присев на корточки за большой мраморной глыбой и прислушиваясь. Кроме стрекота одинокого сверчка, ничего не было слышно. Через улицу в сверкающем огнями великолепии высился жилой квартал, а за ним располагалась обширная территория района Куинс, в которой нетрудно спрятаться. Он осторожно влез на ограду и спрыгнул, приземлившись на корточки. Настороженно прислушиваясь, он несколько секунд сидел, не меняя положения. Затем поднялся во весь рост.
И в ту же секунду вспыхнул ослепительный свет прожектора.
- Вот он! - крикнул Лу.
- Стреляй в него! - закричал Фрэдди.
Малони бросился бежать, прожектор поймал его в свой луч, и он чувствовал такое же возмущение, которое бушевало в нем, когда Хиджоу столкнул его с лестницы своей бильярдной; он готов был обернуться и сказать этим парням, что дело патрульных - охранять и защищать горожан вроде него, а не ослеплять их своими проклятыми прожекторами и не... О Господи, они стреляют! Они оба стреляли в него, один из них стоял рядом с машиной и целился из пистолета, опираясь на согнутую в локте руку, а другой манипулировал прожектором, сидя в машине и время от времени стреляя, но куда им до К., ни одна из их пуль и близко не пролетела. Задыхаясь от возмущения и усталости, но вовсе не напуганный, Малони проскочил через улицу и - влетел в ближайший подъезд дома, увидел открытые двери лифта, хотел прыгнуть внутрь, но они закрылись перед самым его носом. Он взглянул вверх на огоньки индикатора, которые показывали медленный подъем лифта, тут же сообразил, что Лу и Фрэдди решат, что это он в лифте, и пришел к выводу, что нужно подниматься пешком. Он отыскал служебный вход на лестницу, открыл дверь с табличкой "В целях защиты от пожара держите эту дверь закрытой" (стоило бы добавить, подумал он, "и для защиты от полиции") и взбежал по ступенькам на третий этаж. Там он открыл другую пожарную дверь и шагнул в коридор.
Что же делать дальше, думал он, тяжело дыша.
Из конца коридора доносились музыка и веселый разноголосый смех. У них вечеринка, понял он, можно попробовать явиться на нее без приглашения, но, пожалуй, рисковать не стоит: они могут позвонить в полицию и пожаловаться, что какой-то незнакомец пытается испортить им отдых. Тогда за ним станут гоняться не только Лу и Фрэдди, а вся полиция Куинса, кроме того, ему было не до вечеринки. Впрочем, постояв некоторое время в пустом коридоре, дыша, как загнанный заяц, он вдруг еще больше рассердился и возмутился, что счастливые обитатели Куинса могут вот так беззаботно веселиться, пить, смеяться и танцевать, в то время как его, Эндрю Малони, преследуют по всему городу вооруженные люди всех мастей. За всю свою жизнь ему ни разу не удавалось успешно проникнуть зайцем на чужую вечеринку, но сейчас от злости в нем пробудилась решимость. Сердитый и возмущенный до глубины души, он уверенно зашагал по коридору, поражаясь тому, как легко человек может придумать предлог, когда это позарез необходимо. Успокоенный тем, что знает, как попасть в эту квартиру, он постучал в дверь и стал ждать.
Внутри по-прежнему звучала музыка и шумные веселые голоса, затем он услышал приближающуюся дробь высоких каблучков, кто-то снял цепочку и повернул в замке ключ.
Дверь открылась.
- Я живу в квартире под вами, - сердито и возмущенно сказал Малони, - а вы так шумите, что я не могу заснуть!
- Так заходите к нам, милый, и выпейте с нами, - сказала девушка:"

Глава 7

МЕЛАНИ

Девушка была возрожденной Нефертити, она была ожившей Клеопатрой. Девушка была цветной, у нее была золотисто-коричневая кожа, сверкающие черные глаза, красивой формы головку облегали густые курчавые волосы, в ушах блестели крупные золотые серьги, полные губы приоткрылись в очаровательной задорной улыбке, показывая ряд великолепных белоснежных зубов., "Так и хочется тебя съесть, дорогая!" - написал он когда-то в сонете, посвященном подобным девушкам.
За ее спиной слышался вкрадчивый ритм джазовой мелодии Телониуса Монка или Хэмптона Хейвза, за ее спиной все было погружено в дымный сумрак, безразличный к тому, что происходило вне его, слышалось ленивое позвякивание льда в стаканах с виски и смех, фальшивое мурлыканье яркой блондинки в пурпурном платье, треск карточной колоды в пальцах высокого негра в темно-синем костюме, за ее спиной висел густой запах тел, смешанный с ароматом духов... И в то же время всю ее окутывал чистый, нежный запах, наплывающий откуда-то сзади, казалось поднимающийся из таинственных глубин неведомого и невидимого измерения, где существовал неуловимый мир с благородным рыком львов, потрясающим безмолвие бархатно-черной ночи, с вознесенной ввысь величавой вершиной Килиманджаро, всю ее, словно блистающим плащом из призрачного тумана, окутывал дивный, благоуханный и целомудренный запах, о чем она и не подозревала, стоя напротив Малони, легко касаясь дверного косяка тонкой рукой с бронзовым отливом и приветливо улыбаясь ему. Экзотическим красавицам, подобным этой улыбчивой незнакомке, он посвящал сонеты, в которых писал о волшебном аромате, выдающем их неслышное приближение.
- Ну, заходите же, милый, пожалуйста, - сказала она, повернулась и направилась в комнату.
Он последовал за ней, предварительно заперев дверь, преграждая доступ Лу и Фрэдди, метко стреляющему К., Вонючей Трубе Крюгеру, воспоминанию о Мерили, интересу к тайне пиджака.
Все это он отринул от себя, словно обернулся в теплый защитный кокон, и с восхищением смотрел на плавно покачивающиеся бедра девушки в узком платье от Риччи, когда она шла перед ним через комнату.
Она грациозно повернулась, подняла руку и помахала в воздухе тонкой кистью, привлекая внимание своих гостей, после чего сообщила:
- Этот парень живет внизу. Он не может из-за нас уснуть.
- Так дай человеку выпить! - сказал кто-то, и Малони подумал, ну вот, опять выпить!
- Это у вас случайно не дырка от пули на рубашке? - спросила девушка - Да, - сказал он. - Но как вы догадались?
- Если вам хоть раз приходилось видеть дырку от пули, - сказала она, - вы ее всегда определите Садитесь и расскажите мне, как это вас угораздило получить ее.
Он опустился в кресло рядом с окном, за которым на фоне великого сияния Манхэттена мерцали огнями жилые кварталы Куинса: ведь была ночь накануне уик-энда, и люди могли наконец расслабиться. А девушка присела рядом на подлокотник кресла в своем узком шелковом платье от Риччи, оказавшись совсем рядом с его плечом, и он ощущал исходивший от нее сильный дурманящий аромат, так что ему и не нужно было пить виски, стакан с которым кто-то сунул ему в руку.
- Понимаете, я чистил свой револьвер... - начал он.
- Ах, вот как! Вы чистили свой револьвер, - сказала девушка.
- Да, и он вдруг выстрелил.
- Вам следовало быть более осторожным, - сказала девушка. - За вами гонятся копы, верно?
- Да, - честно признался он.
- Я так и подумала, потому что в квартире под нами живет очень старая леди, лет семидесяти, не меньше, которая еле ходит из-за сильнейшего артрита, а вовсе не мужчина в красивой кремовой рубашке, к тому же простреленной пулей.
- Если вы знали, что я не из квартиры под вами, то почему же впустили меня?
- Скажем, я неравнодушна к голубым глазам.
- Но они у меня карие.
- Ну, вот поэтому я и позволила вам войти.
- Но вы только что сказали...
- Я ведь пьяная, кто знает, что я там говорила?
- Как вас зовут?
- Роза.
- В самом деле? Мою маму звали...
- Нет.
- Что, нет? Вас зовут не Роза?
- Нет, мое имя Абигайль.
- Хорошо. Почему же все-таки, Абигайль, вы впустили меня?
- Не называйте меня Абигайль. Меня зовут Мелани.
- Это правда?
- Абсолютная правда. Мелани - это греческое имя, оно означает - черная.
- Но это действительно ваше имя?
- Кажется, я только что сказала это, разве не так?
- Но вы еще сказали, что ваше имя Роза и Абигайль.
- Правильно, Мелани Роза Абигайль. Вам нравится это имя?
- Нравится.
- Которое из них?
- Они все хороши.
- А мне больше нравится Мелани.
- Почему вы позволили мне войти в вашу квартиру, Мелани?
- Я не хотела, чтобы вас сцапали копы. Правильно, вот так и зовите меня: Мелани, скажите - Мелани. Мне не нравится, когда копы кого-то ловят, даже если это убийцы. А вы - убийца?
- Нет, Мелани.
- Тогда почему же за вами гонятся копы?
- Наверное, потому, что я кажусь им подозрительным.
- Вы и в самом деле подозрительно выглядите.
- Это потому, что по натуре я игрок и потому что у меня на рубашке дырка от пули.
- Нет. Потому что у вас тревожный вид человека, который что-то ищет, а мама всегда учила меня относиться к таким людям с недоверием и подозрением.
- Вы именно так и относитесь ко мне?
- Конечно. Кто продырявил вам рубашку?
- Человек по имени К.
- Видно, он неважный стрелок.
- Не думаю, чтобы он хотел задеть меня.
- Зачем же тогда он в вас стрелял?
- Чтобы напугать.
- И напугал?
- Нет, ему это не удалось.
- А что вы ищете?
- Полмиллиона долларов.
- Вы сможете заплатить за чистую рубашку без дырки от пули?
- А у вас она есть?
- Вы не ответили на мой вопрос.
- Если у вас найдется такая рубашка, я заплачу за нее. Через некоторое время.
- О Господи, чего еще захочет этот человек! - округлив выразительные глаза, сказала Мелани и протянула ему руку. - Пойдемте.
- Куда?
- Туда, где у меня лежат рубашки.
- А где это?
- Все вопросы, вопросы... Вы что, не доверяете мне?
- Полиция, наверное, уже в доме. Я могу вам довериться?
- Милый, кому же еще вы можете довериться? Когда сюда ворвется полиция, что, видимо, обязательно произойдет, раз они уже в нашем доме, неужели вы хотите, чтобы они застали подозрительного мужчину в одной рубашке, к тому же опаленной пулей, или все-таки предпочтете встретить их прилично одетым, в костюме, в белой рубашке с галстуком, которые висят у меня в шкафу в спальне и которые принадлежат одному гитаристу, которого я выставила вон месяц назад, хотя он и не был белым. Вы хотите, чтобы они застали здесь человека в штанах, которые как будто сели после стирки и стали на три размера меньше, или будет лучше, чтобы на вас был прекрасно отутюженный костюм в стиле Ива Лига, сшитый для моею друга, который играл на бас-гитаре в Чипсе? Так что же вы выбираете и можете ли вы позволить себе не довериться мне?
- Я вам верю, - сказал Малони.
- Отлично, - сказала Мелани, - потому что лично я не верила ни одному белому человеку за всю жизнь.
- Почему же тогда вы решили мне помочь?
- Это все из-за ваших голубых глаз, - сказала Мелани. - Кроме того, мне нравятся игроки.
- Но у меня карие глаза.
- Да, но я пьяна, не забывайте!
- Вероятно, только поэтому вы и помогаете мне.
- Нет. Просто мне не нравится, что у вас такой настороженный, загнанный вид. Я хочу, чтобы вы выглядели довольным, понимаете, удовлетворенным.
- И как мы этого добьемся? - спросил Малони.
- Не было еще такого, чтобы мужчина, которого я поцеловала, выглядел бы неудовлетворенным.
- О, так вы собираетесь поцеловать меня? - спросил Малони.
- Милый, я собираюсь живьем вас проглотить, - сказала Мелани.

***

Он чувствовал себя превосходно одетым в безукоризненно отутюженных брюках, в строгом пиджаке с белой рубашкой и при шелковом галстуке в золотисто-черную полосу, которые выдала ему Мелани, одетым очень строго и даже академично, хотя он никогда так не одевался во время обучения в Сити-колледже с 1949-го по 1951 год и снова с 1954-го по 1956 год, с перерывом на двухлетнюю службу в армии. Он скучал по своему старому коричневому свитеру, который в те дни ежедневно надевал на занятия, и так же тосковал по всему, что олицетворял этот свитер - по состоянию духа, которое надеялся возродить, когда год назад круто изменил свою жизнь, по социальному положению, занимаемому им в те годы, олицетворением которого и был тот самый свитер, протершийся на локтях и начинавший распускаться на манжетах, свидетельством коего служил тот факт, что у него был один-единственный ключ, да и тот не открывал ничего, лично ему принадлежащего, - это был ключ от квартиры его матери, Розы. Ему недоставало коричневого свитера, бездумного и беззаботного отношения к жизни, полного отсутствия каких-либо серьезных обязанностей, за исключением необходимости в должное время получить распределение или непременно пользоваться презервативом во время ночных свиданий с одной смешной и несчастной девчонкой из Хантера. Сегодняшний костюм в стиле Ива Лига был отлично сшит и выглядел просто великолепно, но не шел ни в какое сравнение с его уютным и жизнерадостным коричневым свитером.
Ему не хватало его кремовой рубашки, которую подарила ему на день рождения Ирэн, когда ему исполнилось тридцать восемь лет, и которую он нежно любил больше полутора лет, даже почти два года. Коричневый свитер давным-давно исчез, так же, как все остальные старые, поношенные вещи и связи, а теперь в его любимой рубашке появилось отверстие от пули, и ее тоже пришлось заменить сшитым для незнакомого гитариста великолепным костюмом, и вдобавок Мелани пообещала проглотить его живьем.
Неопределенность положения угнетала его.
Поначалу эта неопределенность состояла из двух моментов: опасности, что в любую минуту здесь могли оказаться Лу и Фрэдди, и возможности, что Мелани в любой момент пожелает выполнить свою угрозу. Все-таки странная она девушка, эта Мелани: сказала ему, что совершенно не доверяет белым мужчинам, а сама не выпускала его из виду, не избегала его рук, при каждой возможности касалась его своим гибким, как у кошки, телом. Он начал подозревать, что она ничего не носила под своим узким, плотно облегающим фигуру платьем, и мысль о возможности познать тайну золотисто-темного тела, угроза Мелани заживо проглотить его, как во тьме веков и дремучих лесов делали ее далекие предки, притом, что он чувствовал, что она одновременно и ненавидела и желала его, - вся эта невероятная путаница мыслей и ощущений мучила, дразнила и безумно возбуждала Малони. Но, совершенно несовместимо и противоречиво с этим возбуждением, в глубине души он ужасался тому, что она действительно может поглотить его своей чернотой, может целиком принять его в унаследованное от прародительниц бездонное лоно, может заставить его полностью исчезнуть, проглотить его заживо, как и обещала.
В дополнение к нервному состоянию неопределенности его терзало стремительно утекающее время. Он появился здесь минут двадцать первого, прошло уже около часу, а усердные ищейки Лу и Фрэдди не давали о себе знать. Конечно, здание многоэтажное, и если они последовательно стучатся в каждую дверь, поиски займут у них много времени, прежде чем они наконец доберутся до квартиры Мелани, а к тому времени она может уже вдоволь попировать над его телом и выпить всю его кровь. Или, что еще хуже, Лу и Фрэдди могут ворваться в кульминационный момент из близости, застанут их на месте преступления, таким образом, добавят к списку его правонарушений и непристойное. поведение, надумают еще выдать его штату Алабама, где к нему применят обратную силу закона о запрете кровосмешения между белыми и неграми... Да что там! Теперь, когда он скрывается от полиции, у закона полно возможностей привлечь его к ответственности.
К этому времени гости Мелани, среди которых были как белые, так и черные (присутствие белых смутило его: он не мог понять, как человек, не доверяющий белым, приглашает на свою вечеринку троих белых мужчин и двух белых женщин) стали прощаться и расходиться, кто куда, исчезая в ночи. Теперь он уже удостоверился, что под своим шелковым платьем Малани была обнаженной. Он случайно коснулся ее груди, и под тонкой тканью ощутил острые соски, а она отпрянула от него и улыбнулась озорно и подбадривающе, и он отчетливо увидел на ее лице смешанное выражение ненависти и желания, и он сам хотел любить ее и хотел уничтожить ее, и вся эта неразбериха чувств приводила его в крайнее замешательство.
В какой-то момент он даже надеялся, что сейчас появятся Лу и Фрэдди со своими револьверами наготове и с наручниками и заберут его от этой опасной, полной ненависти каннибалки, которая вполне может его погубить. Но уже в следующую секунду он искренне желал, чтобы они никогда его не нашли, чтобы он мог овладеть этой прекрасной, страстной и возбуждающей женщиной, неоднократно опустошить ее, ненавидеть и любить ее, обладать ею, полностью с ней слиться, стать с ней одним целым, стать неразличимой путаницей губ, рук и ног, основать здесь, на ее постели, движение за гражданские права без помощи какого-нибудь Мартина Лютера Кинга, смыть ненависть и оставить одну любовь, и все же знать, что это невозможно, потому что слишком много всего здесь было замешано на взаимной ненависти.
Непредсказуемая Мелани взяла его руку в свои мягкие, нежные и жаркие ладони, поднесла ее к своим губам и стала слегка покусывать кончики его пальцев, в то время как он исподволь поглядывал на часы. На помощь, приятели, где вы, Лу и Фрэдди, ну, почему полицейских никогда нет рядом, когда в остро нуждаются!
Вдруг он заметил в кресле рядом с магнитофоном очень толстую негритянку, шаркающую по полу в такт музыке скрещенными толстыми ногами в тапочках. Ей было лет пятьдесят, может, пятьдесят пять, одета она была в черное му-му <Му-му - просторное платье свободного покроя, которые носят женщины, преимущественно на Гавайях>, полное горло облегала нитка жемчуга, круглая голова покрыта жесткими короткими кудряшками, типично африканской прической.
Она отбивала ритм, как будто в исступлении втаптывала в землю белого миссионера, на глянцевито-черном лице сверкали ослепительно белые зубы, черные, как маслины, глаза зорко наблюдали за тающей кучкой гостей. Наконец (было уже без четверти два) в комнате остались только Мелани, очень черная и потому зловещая женщина в му-му и он сам, Эндрю Малони.
Он уже понял, что этой ночью Лу и Фрэдди не доберутся до него, поэтому начал смиряться с возбуждающей и пугающей перспективой заняться любовью с Мелани. Однако состояние легкой неопределенности все же нравилось ему, он считал, что взамен Лу и Фрэдди, новым фактором этой неопределенности является эта женщина в му-му. Уж не собирается ли она остаться здесь на ночь? Как бы поделикатнее это выяснить?
Мелани избавила его от затруднений, сказав:
- Не думаю, чтобы вы встречались с моей мамой.
- Вряд ли, - сказал Малони. - Очень приятно с вами познакомиться.
- Белый мужчина - это осел на двух ногах, - сказала мать Мелани, по-видимому, не имея в виду конкретно Малони.
- Не обращайте на нее внимания, - сказала Мелани. - Вы не поможете мне вынести мусор?
- Белый мужчина только на то и годится, чтобы выносить мусор, - сказала мать Мелани.
- Не слушайте ее, - сказала Мелани. - Мусоросжигательная печь у нас в коридоре.
- Белый мужчина очень подходит для мусоросжигательной печки, - сказала мать Мелани, и по спине Малони пробежала дрожь.
Они забрали из кухни мешки с мусором и понесли их к выходу. У двери Мелани сказала:
- Мам, почему бы тебе не пойти спать?
И та коротко ответила:
- Я не хочу спать.
- Хорошо, - вздохнув, сказала Мелани и открыла дверь.
Она провела Малони по пустому коридору к маленькому закутку с печью. Он открыл дверцу топки, и она столкнула мешки с мусором по наклонному желобу. Внизу, где-то в недрах здания, ощущалось, только что не гудело и не пахло, пламя, трепещущее в невидимой скважине сжигания различных отходов города. Он отпустил ручку, и дверца со стуком упала на место. Здание подрагивало от жадного всепожирающего пламени, от глухого непрерывного рокота, от которого вибрировал пол под ногами и содрогалось все тело.
- Поцелуй меня, - сказала Мелани.
Это часть той жизни, на которую я отважился год назад, подумал Малони, обнимая девушку, именно поэтому я стал игроком, рад ту вот этого момента в этой комнатушке, чтобы держать в объятиях эту девушку, здесь и сейчас, ведь я писал сонеты о таких девушках. Я стал игроком, чтобы заниматься с женщинами любовью на пыльном полу книгохранилища среди стеллажей Публичной библиотеки, чтобы любить женщин в закутке для сжигания мусора, не важно, черных или белых, желтых или красных, для этого я стал игроком, думал он, опуская ее на пол и задирая ее шелковое платье, обнажая ее коричневые бедра и проникая рукой в густую курчавую поросль, сразу обнаружив розовое влажное чудо, готовое принять его.
- Я тебя ненавижу, - сказала она.
- Да, - сказал он. - Люби же меня!
И она обхватила его своими длинными ногами.
- Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя!
Она укусила его в губы, он почувствовал солоноватый вкус крови и подумал: она убьет меня, но ведь это игра, это азарт и риск, и вспомнил, как однажды, когда он служил в армии, он занимался любовью, нет, не любовью, а повалил, влез сверху и попросту трахал негритянку, проститутку в жалкой придорожной хижине, пока его товарищ ждал снаружи, и тогда он не считал это игрой. Позже он сказал Ирэн, что однажды имел цветную девушку, и она ответила: "Ну и повезло же тебе!" - и он не понял, шутит она или нет. Здесь и сейчас, здесь, с гудящим где-то внизу пламенем, здесь, с девушкой, которая снова и снова повторяла, пока он двигался внутри нее: "Я тебя ненавижу, я ненавижу тебя, я тебя не-на-ви-жу!" - он в первый раз за прошедший год всерьез задумался о смысле игры, и из-за этого достиг экстаза, не дождавшись ее. "Я тебя ненавижу", - сказала она, на этот раз имея достаточно вескую причину. Я очень сожалею, сказал он, что было чистой правдой и что он считал необходимым заявить, будучи честным американцем. Она опустила платье, скрыв от его взгляда длинные коричневые ноги, и встала.
Она принимает его извинения, сказала она, но тем не менее он разочаровал ее, так как она ожидала найти в нем искусного и достаточно рискованного партнера, который готов был этим заниматься ну хоть на колесе обозрения.
- Да я с готовностью занялся бы этим и на русских горках! - закричал он, стремясь защитить свою честь, но спохватился и понизил голос: ведь было еще раннее утро. - Мне действительно очень жаль, Мелани.
- Да, - сказала она, стряхивая пыль со своего платья от Риччи и пряча грудь в вырез, - но ты должен признать, что есть в белом мужчине нечто, возбуждающее недоверие и ненависть.
Белый человек веками только брал и брал, он не знает, что значит давать, и даже брать не умеет красиво и благородно, понимаешь? Белый человек (ему начинало казаться, что он находится в плену у индейцев племени сиуксов) знает только, как хватать, и поэтому у тебя на лице было именно такое выражение, о котором меня всегда предупреждала мама, - но он не знает, чего на самом деле он хочет и даже почему он хватает все подряд. Белый человек - это Использователь, Захватчик и Хвататель, и он будет продолжать это делать до тех пор, пока ничего не останется, когда ему уже нечем будет поживиться, кроме своих внутренностей, чем он и станет наслаждаться, как гиена, - ты знаешь, что гиена пожирает свои внутренности?
- Нет, я этого не знал, - вздрогнув от отвращения, сказал пораженный Малони.
- Это малоизвестный факт, - сказала Мелани - но это правда. Ты не должен думать, что я злюсь на тебя, или буду питать к тебе какие-то дурные чувства, или искать, как бы тебе отомстить, помимо того, что не разрешу тебе ночевать у себя, что невозможно в любом случае, поскольку здесь мама. Она презирает белых, как ты мог заметить. Мне же, наоборот, белые нравятся, правда, нравятся. То есть как народ. И хотя это правда, что я не встречала ни одного, в которого могла бы влюбиться, это вовсе не мешает тому, чтобы они мне нравились как народ. Например, я остро разочаровалась в тебе лично, но это не может испортить мое суждение о народе в целом, понимаешь? Я даже считаю, что должна быть тебе благодарна, потому что ты еще раз доказал мне, насколько ненадежны белые, разумеется, как индивидуумы. Попробуй доверься ему, позволь ему поступать с тобой по-своему, и он оставит тебя с пустыми обещаниями, хотя лично я никогда бы не пошла маршировать по Вашингтону с какими-то избитыми лозунгами, думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. И сейчас, мне кажется, ты думаешь, что я попрошу тебя вернуть эту одежду и выставлю тебя на улицу в одной твоей тонкой рубашке, да еще с дыркой от пули, но нет, я не из тех, кто мечтает о мести или способен питать какие-то дурные чувства, как я уже сказала тебе. Мне нравятся белые мужчины, правда. Так что можешь оставить себе этот костюм, который когда-то принадлежал негру, который был настоящим человеком, не то что ты, хотя я не хотела бы ни оскорбить, ни расстроить тебя. Но, может, он будет напоминать тебе о том, как ты шел по жизни и однажды взял цветную девушку в комнате для мусора, схватил, взял и использовал ее, и оставил ее без ненависти к тебе в ее душе, это правда так, но тем не менее с чувством острого разочарования в тебе, к которому мне следовало бы подготовиться. И все же я благодарна тебе за дополнительное подтверждение этого к моему огромному удовлетворению. Можно уверенно сказать, что я полностью удовлетворена. Твой поступок был именно таким, как я и ожидала, поэтому я удовлетворена своим разочарованием, понимаешь, о чем я?
- Да, конечно, - с облегчением сказал Малони.
- Ну, тогда все хорошо, - сказала Мелани и протянула ему руку, - Удачи тебе, надеюсь, копы тебя не поймают, я приняла таблетку.
- Извини, я не понял.
- Я приняла таблетку, так что не беспокойся, и надеюсь, что копы не схватят тебя.
- Спасибо, - сказал Малони.
Копы поджидали его снаружи у дома.
Лу или Фрэдди, а может, оба, ударили его по голове дубинкой или каким-то похожим оружием, а может, двумя сразу.

Глава 8

БОЦЦАРИС

В восемь часов утра в субботу Малони и восемь других задержанных, с которыми он провел ночь в полицейском участке, ввели в просторный, освещенный двумя большими окнами кабинет начальника.
Лейтенант Боццарис сидел за своим письменным столом, попыхивая сигарой и внимательно рассматривал арестованных, пребывавших в различных стадиях тревоги. Его лицо поражало удивительной симметрией, создавалось впечатление, что оно было вырезано из сложенного пополам листа бумаги. Черные прямые волосы ровно посередине разделял четкий пробор, от него через высокий плоский лоб к межбровью спускалась глубокая вертикальная морщина, переходящая в горбинку длинного острого носа, под которым точно в центре узкогубого рта торчала сигара, а под ней так же прямо посередине крутого подбородка проходила такая же глубокая, как и на лбу, бороздка.
- Что ж, ребята, - сказал он, - не знаю, кто из вас знаком с процедурой', принятой в нашем великом городе Нью-Йорке, но на всякий случай я решил посвятить вас в нее для вашей же пользы, а также потому, что я всегда был достаточно независимым субъектом, так сказать, сам себе голова, чему свидетельство мое имя.
Малони никогда не встречался с именем Боццарис, и сделал в уме зарубку при первой возможности посмотреть его значение в энциклопедии.
- Года три назад здесь, в штате и городе Нью-Йорке, существовало положение, которое сейчас, к сожалению, отменено, но, на мой взгляд, было очень полезным. Я имею в виду небольшую процедуру предварительного опознания правонарушителей и ознакомления с составом их преступления. Думаю, многие из вас слышали о ней, потому что всего два-три года назад эта славная процедура регулярно проводилась в каждом участке. Предварительное опознание и дознание было очень полезной штукой.
Повторяю, даже очень полезной, потому что давало возможность патрульным полицейским всего города приезжать в управление полиции на Центральной улице, чтобы взглянуть на всех людей, которые совершили какие-либо преступления за прошедшие сутки на всей территории города. Это и было целью процедуры.
Должен сказать, что на эту церемонию приглашались исключительно участники уголовных преступлений, а не какие-нибудь пьяницы и дебоширы или разгулявшиеся сопляки. А уголовные преступления наказываются очень серьезно, то есть смертью или заключением в тюрьму. Так что можете мне поверить, у нас здесь каждое утро с понедельника по четверг устраивалось настоящее серьезное шоу. Но как бы то ни было, это положение сейчас не действует, что я расцениваю как очень существенное упущение, поскольку смотрю на это с собственной точки зрения, не будь я Боццарисом.
Далее, хочу поставить вас в известность, что, хотя департамент полиции Нью-Йорка и покончил с этим, лично лейтенант Александер Боццарис во вверенном ему участке не отказался от пользования преимуществами, которые дает эта важная процедура.
Каждое утро, перед тем как отвезти вас в здание криминального суда для разбирательства, я устраиваю здесь собственное дознание для всех уголовников, которых поймали накануне, чтобы облегчить тяжелую работу своим патрульным. Еще считаю своим долгом сообщить вам, что это несколько неофициальное мероприятие, и, придерживаясь порядка, принятого в Верховном суде нашего штата, я вынужден упомянуть о некоторых ваших правах, которыми вы, возможно, пожелаете воспользоваться. Прежде всего, информирую вас, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы и что все, что вы скажете, может быть использовано в суде против вас, хотя, уверен, вы знаете, что мы не пользуемся этим бесчестным преимуществом, нет, джентльмены. Затем, в соответствии с правом на защиту, предоставленным вам Пятым дополнением к нашей Конституции, которое в том числе дает вам право говорить или молчать, вы также можете потребовать предоставить вам адвоката, а если кто из вас не в состоянии оплатить его услуги, штат обязан предоставить вам его бесплатно, хотя, я полагаю, никому из вас на этом нашем неофициальном сборище адвокат не понадобится. И наконец, хочу, чтобы вы знали, что, если вы сделали какое-либо заявление в отсутствие адвоката, обязанность доказать, что вы отказались от своих прав на него, лежит именно на нас. Так что можете видеть, крылья у нас подрезаны довольно коротко, и я уверен, что никто из вас не имеет возражений против нашей маленькой неофициальной процедуры дознания. Есть возражения?
Малони мог бы возразить, но видя, что остальные молчат, решил не портить картину общего согласия.
- Ну, раз возражений нет, - сказал Боццарис, - а я способен это оценить, ребята, тогда, думаю, мы можем приступить к делу. Пожалуйста, займите вон ту скамью у стены, а я приглашу своих парней, и мы начнем развлечение, тем более я надеюсь, что вы как следует отдохнули в наших уютных камерах.
Боццарис нажал кнопку у себя на столе, и в дверях появился полицейский.
- Все в порядке, Сэм, - сказал лейтенант, - позови остальных ребят и начнем.
- Есть, - сказал Сэм, вышел и через пару минут вернулся еще с пятью детективами, которые кивком поздоровались с лейтенантом, а затем занялись подготовкой к привычной процедуре.
Один из них опустил зеленые занавеси на зарешеченных окнах, другой выключил верхний свет, третий развернул на противоположной от лейтенантского стола стене белый экран. Даже в полумраке Малони разглядел, что полотнище экрана в высоту размечено черточками: пять футов четыре, пять футов шесть, пять футов восемь и так далее. Сэм включил прожектор, от которого на экране загорелось ослепительно-яркое пятно, и тогда лейтенант прочистил горло и сказал:
- Ну-с, давайте начнем.
- Мы готовы, сэр, - сказал Сэм.
Боццарис снова откашлялся.
- Что ж, давайте посмотрим, что мы на сегодня имеем, - добродушно и даже дружелюбно сказал он и назвал имя и возраст первого задержанного.
Мужчина, вставший со скамьи и приблизившийся к экрану, был одет в аккуратный темно-коричневый костюм, белую рубашку, желтый галстук и начищенные коричневые ботинки. Он немного походил на жокея. Он остановился у экрана, и Малони увидел, что его рост как раз пять футов шесть дюймов. Все тем же добродушным тоном Боццарис рассказал полицейским, за что тот был арестован, а затем объявил: "Заявления нет", из чего Малони заключил, что при аресте узник ничего не сказал, так же как и он сам накануне ночью, потому что его арест и удар по голове дубинкой совпали по времени, после чего он немедленно потерял сознание.
- Итак, - сказал Боццарис, - насколько я понимаю, вчера вечером ты, Джерри, запустил руку в чей-то карман, это так?
- Нет, - сказал Джерри, - я невиновен.
- Однако двое детективов, - продолжал спокойным благожелательным тоном Боццарис, - видели, как ты сунул руку в карман одного джентльмена и вытащил из него бумажник. Разве этого не было, Джерри?
- Нет, я невиновен, - сказал Джерри.
Малони показалось, что, наверное, было бы лучше, если бы Джерри не повторял одну и ту же фразу с таким напором.
- Но, Джерри, - сказал Боццарис, - когда тебя арестовали, в кармане у тебя нашли мужской бумажник, а в нем - визитную карточку с именем Дэвид Гросс. Ведь тебя зовут не Дэвид Гросс, верно, Джерри?
- Нет, меня зовут Джерри Кук, - изображая искреннее удивление, сказал допрашиваемый.
- Как же тогда этот бумажник с водительскими правами на имя Дэвида Гросса, с карточкой "Дайнер-клуб" на имя Дэвида Гросса, со всеми этими удостоверениями личности Дэвида Гросса оказался у тебя? Ты, случайно, не знаешь этого, Джерри?
- Откуда мне знать? Понятия не имею, - сказал Джерри.
- Если только ты не вытащил этот бумажник из его кармана, верно, Джерри?
- Не знаю.
- Ну и как ты это расцениваешь, Джерри?
- Я считаю себя невиновным.
- То есть ты не крал бумажник у мистера Гросса?
- Нет, сэр, я этого точно не делал.
- Джерри, ты ведь, кажется, карманник?
- Да, сэр, и без ложной скромности скажу, очень профессиональный и ловкий.
- Видишь, Джерри, вот здесь у меня есть некий лист "Б" с данными о твоей биографии, и, полагаю, всем этим джентльменам будет интересно узнать, что тебя трижды арестовывали за карманные кражи, и по двум из них ты был осужден, так что еще можно поспорить, такой ли ты ловкий карманник. Так ты стащил бумажник мистера Гросса или нет?
- Нет, сэр, я невиновен.
- Джерри, тебе предстоит получить новое предписание, - сказал Боццарис. - Следующий.
Один из детективов проводил Джерри за руку к двери, где его ждал полицейский, чтобы вывести в другое помещение. Малони наблюдал за происходящим с растущим интересом, прекрасно зная, что уж он-то не совершал никакого преступления, а тем более уголовного, и только ожидал возможности заявить об этом Боццарису. Но в комнате оставалось еще семь задержанных, кроме него (как он теперь увидел, среди них одна женщина), и он не знал, когда до него доберется Боццарис.
- Гаррисон Рэндольф, двадцать шесть лет, - сказал Боццарис, - ударил мужчину по голове битой для крикета. Заявления нет.
Гаррисон поднялся со скамьи и подошел к белому экрану, защищая глаза рукой и избегая смотреть на яркий луч прожектора. Это был человек среднего роста, одетый в спортивный клетчатый пиджак и синие спортивные штаны. Белая рубашка без галстука была распахнута у ворота.
- Ну, - сказал Боццарис, - Рэнди, расскажи нам, почему ты ударил человека по голове крикетной битой?
- Кто сказал, что я его ударил? - спросил Рэнди.
- Во-первых, человек, которого ты ударил.
- Если я вообще его ударил, а я этого не делал, то уж во всяком случае не битой.
- А чем же?
- Рукояткой биты.
- Объясни нам, какая разница между рукояткой биты и самой битой?
- Это очень просто: крикетная бита разбирается на две части - на саму биту и на ее рукоятку. У меня была снятая с нее ручка, а меня обвиняют в том, что якобы я ударил его битой.
Так что, если я ему и врезал, то именно рукояткой биты, а вовсе не битой.
- Как бы то ни было, объясни, почему ты его ударил?
- Если я его и ударил, чего я не делал, то это из-за подсказки.
- Какой подсказки?
- Из-за подсказки, на какую лошадь надо ставить.
- Ты ему дал совет насчет какой-то лошади?
- Нет, это он отказывался назвать мне нужную лошадь.
- Поэтому ты его ударил, верно?
- Я только хотел убедить его, чтобы он дал мне информацию.
- А о какой лошади шла речь? - спросил Боццарис, и Малони увидел, как он взял карандаш и подвинул к себе небольшой блокнот.
- Ну, не знаю, имею ли я право делиться конфиденциальной .информацией, - сказал Рэнди, - тем более, когда меня обвиняют в том, что я ударил человека.
- Кто знает, может, это обвинение будет снято, - сказал Боццарис.
- Действительно, кто знает, - сказал Энди. - Но с другой стороны, с чего я стану разглашать сведения о такой отличной лошадке, которая должна была бежать вчера, но ее сняли со скачек, и теперь она будет участвовать в забеге, который состоится сегодня от двенадцати до часу дня.
- От двенадцати до часу, говоришь? - спросил Боццарис.
- Да, именно так, - сказал Рэнди.
По комнате пронесся дружный шелест бумаги. Малони с удивлением наблюдал, как собравшиеся детективы достают свои черные блокноты, предназначенные для записей данных о преступниках и их позорных деяниях, и держат наготове ручки и карандаши.
- И где же будут эти бега? - спросил Боццарис.
- На ипподроме "Эквидакт".
- Который, ты говоришь, заезд?
- Второй.
- А кличка лошади?
- Нет, ну это просто безобразие, - выдвинуть против меня такое несправедливое обвинение, - сказал Рэнди.
- Конечно, - согласился Боццарис, - но обычно, когда речь заходит о шансах