трогать.
Дмитрий Дмитриевич, скользнув взглядом по груде бумаг, проводов и деталей, с
удивлением обнаружил на столе несколько сухих батарей. Он стал по одной
снимать их и ставить на пол и вдруг под газетным листом, покрытым пятнами
известки, обнаружил кубик Человека... Дмитрий Дмитриевич, не веря своим
глазам, осторожно взял его в руки.
Все удивительные и горестные события этого лета - от встречи с Колей в
лесу до страшного электрического удара - вновь всплыли в его памяти. Держа
кубик на ладони, Дмитрий Дмитриевич долго стоял с полузакрытыми глазами и
вспоминал то Колю, застенчивого и порывистого мальчишку, то пустые зеленые
глаза Человека, то пятнистую пленку рентгенограммы... Кстати, где она?
Раздался телефонный звонок. Дмитрий Дмитриевич тряхнул головой и вышел в
коридор. Звонил Аркадий.
- Ты уже встал, Дима? Очень хорошо. Дело вот в чем. Тебе уже сообщили,
наверное, что Человек оказался роботом и свернулся в комок в виде круглого
камня е желтой полосой...
- Да, да... Он и сам говорил об этом...
- Интересно, между прочим, на этом камне оказалась диковинная надпись
чернильным карандашом...
- Надпись?
- Странно, не правда ли? Нам удалось разобрать "Откр. номер один".
- Не понимаю.
- Я тоже. Да дело не в этом. Мы занялись исследованием скафандра и...
- Но как он к тебе попал? - спросил Дмитрий Дмитриевич.
- Я получил камень в отделении милиции... Мне позвонили прямо оттуда и
попросили немедленно приехать. Начальник отделения запер камень в сейф. Это
было очень удачно, хотя сам начальник милиции сделал это только потому, что
сейф, на его взгляд, достаточно прочен, чтобы удержать Человека. Как ты сам
понимаешь, сейф представляет собой весьма совершенную экранную камеру, ведь
сейф - металлический ящик почти без отверстий. Камень не подавал признаков
жизни, и меня вызвали только тогда, когда внутри сейфа что-то загремело и
загудело. Когда я вошел в кабинет, где находился сейф, то увидел, что на
полу комнаты плавает огромный стальной ящик. Именно плавает, так как удары
внутри сейфа были настолько сильными и частыми, что, говоря языком физики,
исчезло трение покоя, и сейф скользил по полу кабинета, как скользят
песчинки на вибрирующем стекле. Внутри сейфа шла непрерывная работа,
по-видимому, робот стремился раскрыться.
Я сразу увидел всю важность того. что сейф представлял собой экранную
камеру, правда незаземленную. Тут же я произвел небольшой опыт и заземлил
сейф. Один конец провода я прикрепил к отопительной батарее, а второй
привязал к никелированной ручке сейфа.
Это была полумера, однако внутри сейфа все сейчас же стихло.
Мы срочно переоборудовали институтскую экранную камеру, заменили сетку
сплошными листами, и в тот же день сейф доставили к нам. Во время перевозки
в нем вновь началась возня, что необыкновенно напугало бригаду такелажников,
которых мы вызвали для погрузки. Камень этот - твой метеорит - сейчас у меня
в институте, и кое-что я уже смогу тебе показать...
- Аркадий, не знаю, как это произошло, но Человек оставил у меня в
кабинете тот кубик, который он нам демонстрировал в милиции. Помнишь, я тебе
о нем рассказывал? Он погас, этот кубик, но, может быть, его можно
оживить... Если бы это удалось...
- Я заеду за тобой, сейчас же заеду! - закричал Аркадий Владимирович. -
Уверен, что его можно оживить... Ты как, здоров? Ну, выезжаю.
Аркадий Владимирович действительно вскоре приехал, аккуратно завернул
кубик в бумагу и, найдя, что Дмитрий Дмитриевич выглядит совсем неплохо,
повез его в свой институт.
В институте все было по-прежнему. Так же трещали искры в испытательном
зале и пахло трансформаторным маслом, какими-то растворителями... Однако в
самой лаборатории произошли большие изменения. Макет, который собирали,
когда Дмитрий Дмитриевич приходил сюда в первый раз, был уже одет черным
шероховатым чехлом.
Вокруг столов, сдвинутых к центру, стояли сотрудники лаборатории и о
чем-то тихо переговаривались. Вся группа живо напомнила Дмитрию Дмитриевичу
момент операции в клинике, который он недавно подглядел сквозь царапину в
закрашенной стеклянной двери операционного зала.
- Мы нашли! Аркадий Владимирович! Нашли! - громко сказал один из
сотрудников, и все повернулись к вошедшим.
- На частоте в двадцать четыре мегагерца, модулированной пилообразными
колебаниями, камень шевельнулся, потом...
Аркадий Владимирович кинулся к столу, сотрудники подвинулись, кто-то
принес для Дмитрия Дмитриевича стул.
На столе лежал Человек... Вернее, только его верхняя половина... Он
раскрылся в неестественной позе, одна рука была вдвое меньше и короче
другой...
- Мы приблизили к нему генератор и стали изменять частоту, пробовали
давать частоту прерывисто, потом стали модулировать, и он сразу же стал
раскрываться. Вначале выбросились руки, потом показалась голова... Мы
восстановим его...
- Замечательно, - прошептал Аркадий Владимирович, внимательно разглядывая
блестящую чешуйчатую груду на столе. - Замечательно... Кстати, Дмитрий
Дмитриевич принес нам очень интересную вещь: он принес нам тот самый кубик,
в котором заключено знание Человека. - Аркадий Владимирович торопливо
вытащил из своего портфеля кубик, освободил его от бумаги и тотчас же
вскрикнул и выпустил его. - Ужасно жжет, - сказал он. - Что это? Смотрите!
Кубик не упал. Тонкая и длинная нить перекинулась от головы Человека к
кубику, кубик мерно покачивался у края стола. Нить стала медленно
утолщаться, внутри кубика замелькали какие-то тени и вспышки, как вдруг...
Одна из рук Человека протянулась. к кубику и, вороватым движением втянувшись
назад, спрятала его внутри грудной клетки. Кто-то ахнул.
- С ним нужно быть очень осторожным, - сказал Дмитрий Дмитриевич.
- Может быть, его вообще уничтожить? - спросил один из инженеров.
- Ни в коем случае... - поспешно ответил Дмитрий Дмитриевич. - Но
эксперименты я производил бы только в экранной камере... Ведь хозяин-то
этого робота жив...
- Это можно, - сказал Аркадий Владимирович. - Пожалуй, это разумно, это
очень разумно...
- Ну, кто помоложе, давайте-ка перенесем стол в экранную камеру. Туда же
генератор...
Сотрудники принялись переносить приборы, а Дмитрий Дмитриевич не
отрываясь смотрел на Человека, вернее, на бесформенный узел из чешуйчатых
ромбовидных лоскутьев, который от него остался.
- Все назад! - вдруг закричал Дмитрий Дмитриевич. - Он оживает!
И действительно. Человек оживал. Камень медленно разворачивался.
Казалось, этот огромный и сложный узел развязывает кто-то невидимый. Вот
появились ноги, голова приняла нормальное положение, руки сравнялись в
длине... И через минуту на столе сидел Человек... Он быстро переводил глаза
с одного лица на другое, потом увидел Дмитрия Дмитриевича и молча прыгнул к
нему.
Дмитрий Дмитриевич отшатнулся, вскочил на ноги, опрокинув стул, но ноги
Человека, по-видимому, отказывались служить, и Человек упал на колени...
- Дмитрий Дмитриевич, родной! - загремел в лаборатории голос Человека. -
Вы меня слышите? Дмитрий Дмитриевич кивнул.
- Слышите? Ну скажите, что слышите!
- Слышу! - крикнул Дмитрий Дмитриевич. Какая-то рябь пробежала по лицу
Человека.
- Где я? Где я сейчас? Я здесь, никогда не был... Какая-то сетка,
приборы...
- Вы здесь были, - сказал Дмитрий Дмитриевич.
- Вы что-то говорите, а я не слышу... Да не пугайтесь меня, я не хозяин,
я Коля... Я - не хозяин, я - Коля... Дмитрий Дмитриевич, понимаете? Я -
Коля... Вы меня слышите?..
Дмитрий Дмитриевич растерянно переглянулся с Аркадием Владимировичем.
- Коля? - сказал он. - Это Коля? Ты жив, Коля? Коля!
- Ничего не слышу, Дмитрий Дмитриевич, слушайте меня! Черт, не могу
управлять еще этим шлемом: здесь все как-то сложно включается... Я не сразу
вас нашел... не сразу... Я было опять попал на Венеру, и когда там
раскрылся, то почувствовал, что меня колотят каменными молотками летающие
люди. Потом вновь был на астероиде... Да, еще был на какой-то незнакомой
планете. Над нею светилось два солнца... Ну, слушайте, Дмитрий Дмитриевич...
Я тороплюсь... Лечу я с этим типом, что нашим Человеком управлял... Он соня,
Дмитрий Дмитриевич, он страшный соня! Понимаете? Он действительно
бессмертный, и лицо его похоже на лицо Человека, но не совсем такое. Он мне
сам рассказывал, что вначале не мог спать, так как в его мире давно уже не
спят. А потом он научился спать, он этим страшно гордится. Он думать не
хочет, понимаете?.. А сколько у него вот таких слуг, какого он на Землю
забросил! Сколько угодно!.. Да, самое главное. Он очень на нас всех зол,
вначале даже Землю обещал уничтожить... "Погашу Солнце", - говорит... Потом
смилостивился... "Я, говорит, им только новый ледниковый период устрою..."
Меня он помиловал. "Ты, говорит, Коля, останешься, будешь меня развлекать,
но я тебя сделаю свидетелем порабощения твоего мира"... А автоматы его
наполовину ему подчиняются, наполовину самостоятельны... Только в важных
вопросах его запрашивают... или в неожиданных положениях. Помните, Человек
иногда словно во сне начинал ходить? Шатался как пьяный, молчал. Так это
когда хозяин от него отключался или засыпал. Он ведь и другими автоматами
управляет. Ох, и зол же он... Но вы, мои дорогие, не волнуйтесь... Я уже все
решил, все продумал. Да, Дмитрий Дмитриевич, этот снаряд не боится никаких
скоростей, никаких, даже в атмосфере. Он может пройти сквозь Солнце... Мне
Человек рассказывал, как это делается, только я до конца не .понял. Я сообщу
вам подробности, если успею. У них такой материал придуман, который когда
нагревается, то в нем несвободные электроны начинают быстрее двигаться, а
нейтроны... Из этого материала сделаны стенки снаряда, это какой-то сплав, в
котором есть литий... Это я точно запомнил, литий... Стоит нейтрону
столкнуться с ядром лития, как получаются два ядра гелия... Один атом лития,
превратившись в два атома гелия, забирает намного больше энергии, чем если
бы литий просто улетучивался бы от нагревания. И никакая температура снаряду
не страшна. Но самое главное... Человек все-таки не доверяет электрическим
цепям. У него есть рычаг, которым он открывает и закрывает снаряд.
Понимаете, такой закрученный рычаг... Он очень тяжелый, но я справлюсь...
Если он попытается причинить вред Земле, я открою снаряд... Он проснулся, -
закричал Коля, - прощайте!
В лаборатории раздался короткий и резкий звук. Стоявший перед Дмитрием
Дмитриевичем автомат быстро прижал руки к груди и через секунду превратился
в груду бесформенных чешуйчатых лоскутьев.
- Коля, - прошептал Дмитрий Дмитриевич. - Коля...
- Я дорого бы дал, чтобы увидеть, что там сейчас происходит, - медленно
проговорил Аркадий Владимирович.
"ЭТО Я - ЗВЕЗДНЫЙ ЧЕЛОВЕК!"
Круглые сутки над скафандром шла напряженная работа. Всех, кто работал
вместе с Аркадием Владимировичем, непрерывно подхлестывала мысль о
чудовищных намерениях Человека.
Робот был снова восстановлен.
Аркадию Владимировичу и его товарищам удалось не только научиться
управлять им, но и вынуть из его грудной клетки тот самый блестящий шлем с
перчатками и башмаками, с помощью которого Коля связывался с роботами,
находившимися на Венере, на Юпитере, на астероиде. В различных участках
туловища и головы Человека были обнаружены многочисленные, очень портативные
и необыкновенно мощные атомные батареи. Они были обнаружены после того, как
весь скафандр был облеплен рентгеновской пленкой. Так были получены ценные
снимки, которые помогли понять устройство и работу скафандра. Стало ясно,
что если, как сообщил Коля, внутри снаряда есть еще подобные роботы, то не
исключена возможность управления ими с Земли. Поэтому в дальнейшем вся
работа велась уже не над скафандром, а над шлемом. Шлем был соединен с
приемно-передающим устройством, в конструировании которого приняла участие
многочисленная группа ученых. Эта приемно-передающая установка вобрала в
себя все лучшее, что было известно советской науке в области радиофизики и
радиотехники.
И вот наконец в лаборатории раздался торжественный возглас Аркадия
Владимировича. Он стоял посередине лаборатории с шлемом на голове и тяжелыми
металлическими перчатками на руках.
- Я вижу внутренность снаряда! - говорил он. - Вижу очень яркий свет. Где
же Коля?.. Человек, вот он... Он действительно похож на того, что был здесь,
на свой автомат. Он возится возле каких-то приборов. Это, видимо, пульт
управления снарядом. Масса приборов... Попробуйте усилить звук... Так... Вы
слышите голос? Это говорит Человек... Он что-то бормочет... Ах, вот где
Коля: он висит спеленатый какими-то нитями, белесыми, тонкими, но, видимо,
они очень прочны, эти нити... Коля жив, жив!..
Приглушенный голос Человека наполнил лабораторию.
- Я разочаровался в тебе, - говорил Человек, - ты мне не нужен!
- А вы на что нам нужны на Земле? - гневно спросил Коля.
- Я?.. Ведь я принес вам бессмертие, искусственную память, луч, которым
вы могли бы разрушить горы, и многое другое, что я даже не успел вам
показать. И я надеялся... Но вы бесконечно испорчены, бесконечно...
Мальчишка!.. Дрянь! Нет, я не убью тебя... Нет, нет... .Я дал тебе
бессмертие, и я не заберу его назад... Но слушай! Один пулемет мог бы
остановить полчища Чингиса, одна атомная бомба поставила бы на колени
Наполеона, а у меня есть кое-что, чего вы не знаете...
- Нет у тебя ничего! - крикнул Коля. - Ничего! Ты вор, да, вор! Я знаю, я
видел, через сколько страданий прошли твои предки, чтобы покорить и атомное
ядро, и воздух, и звезды! А ты все украл, присвоил...
- Да что ты знаешь! - неистово закричал хозяин. - Ты, мальчишка! Я почти
открыл способ уничтожения звезд... Мне немного не хватило времени, совсем
немного, каких-нибудь два-три столетия, несколько тысяч исполнителей и
помощников, и все... Я уже знаю, что нужно сделать, чтобы заставить звезду
вспыхнуть так, что ее объем увеличится в миллиарды раз, и тогда исчезнет
жизнь не только на ближайших к ней планетах, но и далеко вокруг... Нужно
только забросить в глубину звезды один из таких цилиндров - вон, видишь, в
хвостовой части снаряда их у меня с десяток, - и звезда не сможет с ним
справиться... Я уже сделал эти цилиндры, но пока не могу достаточно глубоко
забросить их... К сожалению, мой снаряд не может выдержать больше десяти
тысяч градусов, но я и сейчас в состоянии основательно испортить ваш климат!
Дождь будет идти на вашей Земле там, где были пустыни... А над вашими полями
небо будет годами безоблачно... Реки, горные потоки вздуются и понесут
миллионы тонн воды с растопленных снежных вершин... А с полюсов поползут
языки льда. Но это, к сожалению, пока все, пока все... Это совсем не то, что
мне нужно. Мне так немного осталось... Но я все-таки пошлю, пошлю моему миру
подарочек! Они там расселились вокруг целой группы звезд. И представляешь их
лица, когда одна из звезд неожиданно разбухнет так, что начнет глотать одну
за другой их планеты; ослепительным светом, потоками заряженных частиц
слизнет жизнь...
- Замолчите! - крикнул Коля. - Это чудовищно! Этого не будет! Это
невероятно!
- А вот ты сейчас увидишь, насколько это невероятно...
Человек припал к пульту.
- Я вижу, - сказал Аркадий Владимирович, - что стенки снаряда становятся
прозрачными... А сейчас... Какие-то бесконечные просторы огня...
- Что это? - спросил Коля.
- Не узнаешь? Это - ваше Солнце-Поверхность Солнца жила, шевелилась. Горы
огня н света выбрасывали навстречу снаряду необозримые хлопья пламени.
Человек лихорадочно копошился у своих цилиндров. Он переводил на них стрелки
каких-то приборов, и после его прикосновения каждый из цилиндров, лязгнув,
отходил назад, а на его место выдвигался Другой.
- Я попробую вмешаться, - сказал Аркадий Владимирович. Он выбросил вперед
руки в перчатках и тотчас же прижал их к груди. - Человек оглянулся! -
сказал Аркадий Владимирович. - Он смотрит в мою сторону. То есть в сторону
управляемого мною робота. Помогите мне надеть башмаки... Вот так... Ужасно
упругие эти жгуты. Теперь я сделаю еще движение... А, забеспокоился!
Аркадий Владимирович сделал несколько шагов по лаборатории, его руки
быстро перебирали в воздухе, со стороны казалось, что он что-то ткет...
В лаборатории снова раздался Колин голос:
- Ожил один из роботов! Что ему нужно? Рвет паутину... Освобождает
меня... Это с Земли, с моей Земли им управляют!.. Эй, Человек! Понимаешь? Я
только не знаю, как это случилось... Но твой собственный робот на моей
стороне! Так, руки свободны... Вперед, я знаю, как открыть этот снаряд...
- Брось, сейчас же брось рычаг! - закричал Человек.
- Хозяин надевает главный шлем. Скорее, скорее, он перехватит управление
роботами! Скорее сбейте шлем с его головы!.. - говорил Коля.
Аркадий Владимирович пронесся черед всю комнату и схватился с кем-то
невидимым в углу.
- Ты этого не сделаешь, - звучал голос хозяина, - не сделаешь! Я сохраню
тебе жизнь!.. А уж со своим слугой я справлюсь, только ты не открывай
снаряд! Не...
- Правильно, так! Шлем долой! - кричал Коля. - Молодец, не знаю, кто
ты... Молодец, Земля!.. Держите его... А, ты по-другому заговорил!
- Но ведь и ты сгоришь! Остановись!
- Да, вы сделали меня бессмертным, но разве моя жизнь не принадлежит мне?
Конечно, там, на Земле, пойдут сейчас интересные дела... И вы это знаете!
Там и пшеница с целины, и новые машины, и книги - все, что делается руками
или мозгом, и если там родится бессмертие, то это будет наше бессмертие,
человеческое, не дареное и не ворованное. А вы опять просчитались...
- Брось рычаг, Коля! Перед тобой бесконечная жизнь... Ты сможешь
осуществить любой твой замысел...
- Да, мог бы, конечно, я даже принят в институт. Но разве я хотел стать
физиком для себя? Я людям - понимаете? - людям хотел принести что-то
особенное, что-то свое... Вы хотели зашвырнуть ваши цилиндры в глубину
Солнца, а они сгорят сейчас, и Солнце будет всегда светить над моим миром!
Возьми назад свое бессмертие! Подавись им! Да разве ты звездный человек? Это
я - звездный человек, понимаешь? Мне все дорого, все... Даже самая далекая
звезда, самая далекая планета...
- Коля, Коля, не нужно! - кричал Аркадий Владимирович. - Мы уже победили,
как ты не понимаешь?! Не спеши, мы повернем снаряд к Земле! Коля! Коля! Не
слышит!..
Коля резким движением повернул рычаг. Огненный вихрь ворвался внутрь
снаряда. Тысячи иголок вонзились в лицо, плечи, руки. С коротким хлопком
вышел из снаряда воздух. Перед глазами Коли мелькнула Анфиса Тимофеевна,
светлое здание института... Больше Коля уже ничего не мог чувствовать.
А из глубины Солнца, принявшего в свои огненные объятия раскрывшийся
снаряд, вырвался необычайно большой протуберанец. Он был зарегистрирован
многими обсерваториями, и в дальнейшем астрономы связывали с ним неожиданный
снег в Нью-Йорке и общее похолодание в Европе.






__________________________________




Томас Майн Рид
Вольные стрелки

Роман

Глава I
ЗЕМЛЯ АНАГУАКА

Там, за дикими и мрачными волнами бурного Атлантического океана, за
знойными островами Вест-Индии, лежит прекрасная страна. Земля зелена, как
изумруд, небо блещет сапфиром, и солнце катится золотым шаром. Это — страна
Анагуака.
Путешественники поворачиваются лицом к Востоку, поэты воспевают былую
славу Греции, художники тщательно выписывают избитые ландшафты Апеннин и
Альп, романисты превращают трусливого итальянского вора в живописного
бандита или, подобно Дон Кихоту, углубляются в мрачное средневековье,
увлекая романтических девиц и галантерейных приказчиков пышными историями о
вороных конях и неправдоподобных героях в страусовых перьях. Все они —
художники, поэты, путешественники, романисты — все в своих поисках яркого и
прекрасного, поэтического и живописного отворачиваются от этой чудной
страны...
Сделаем ли и мы то же самое? Нет! Подобно генуэзцам, мы смело устремимся
на Запад, на Запад, по диким и мрачным волнам бурного Атлантического океана,
мимо знойных островов Вест-Индии, на Запад к стране Анагуака. Высадимся на
ее берегах и проникнем в таинственные глубины ее лесов, поднимемся на ее
мощные горы, пересечем ее высокие равнины.
Отправляйся с нами, путешественник! Не бойся! Ты увидишь картины
величественные и мрачные, яркие и прекрасные. Поэт! Ты найдешь темы для
возвышенных струн твоей поэзии. Художник! Перед тобою раскинутся картины,
вышедшие из рук самой природы. Романист! Ты найдешь сюжеты, не пересказанные
еще никаким писателем: предания любви и ненависти, благодарности и мести,
верности и коварства, благородной доблести и низкого преступления —
предания, напитанные романтикой и богатые правдой...
Туда устремимся мы по диким и мрачным волнам бурного Атлантического
океана, мимо знойных островов Вест-Индии! Вперед, вперед — к берегам
Анагуака!
Разнообразны картины этой живописной страны, сменяющиеся, как оттенки
опала. Разнообразна и поверхность, на которой развертываются эти ландшафты.
Здесь есть и глубоко уходящие в землю долины и горы, теряющиеся вершинами в
небесах, и широкие равнины, убегающие до самого горизонта, так что голубой
небосвод сливается с ними, и волнистые ландшафты, где мягкие, округлые холмы
напоминают поверхность моря...
Увы, словами не передашь этих красот. Перо бессильно описать жуткое
впечатление, которое создается у человека, заглядывающего в глубокие ущелья
Мексики или смотрящего на вершины ее высоких гор.
Но как ни безнадежна попытка, я попробую все же сделать по памяти
несколько набросков. Это будет как панорама видов, открывающихся перед
путешественником за время одного дня пути.
Я стою на берегу Мексиканского залива. Волны тихо ложатся к моим ногам,
набегая на серебряный песок. Лазурная вода чиста и прозрачна, и лишь кое-где
коралловые рифы вспенивают ее жемчужными гребнями. Я гляжу на восток и вижу
тихое светлое море, словно манящее мореплавателя. Но где же белокрылые
торговые суда? Одинокий челнок дикого рыбака прокладывает путь сквозь
прибой, случайная полакка с контрабандой пристает к берегу, утлая пирога
колышется на якоре в соседней бухте — и это все. Больше ни одного паруса не
видно — до самого горизонта. Прекрасное море, простирающееся передо мною,
почти никогда не бороздится килями купеческих кораблей.
Отсюда я вывожу свои заключения о стране и ее обитателях. Их культурное и
материальное развитие, очевидно, очень невысоко. Без торговли, без
промышленности нет и довольства. Но что я вижу там, вдали? Быть может, я
слишком поспешно осудил страну?.. На горизонте виднеется высокий темный
столп. Это — дым пароходной трубы, признак передовой цивилизации, символ
энергии и жизни. Пароход приближается к берегу. Ага! На нем реет чужеземный
флаг. Иностранный вымпел вьется на его гакаборте, иностранные лица
выглядывают из-за его бортов, иностранная команда доносится до моего слуха с
капитанского мостика. Пароход принадлежит чужой стране. Мое первое
предположение было правильно.
Пароход причаливает к главному порту. Он сдает на берег скудную почту,
несколько тюков товаров, высаживает с полдюжины тощих, исхудалых людей, а
затем салютует из пушки и снова уходит в море. Вот он и исчез в безбрежных
просторах океана, и опять молчаливо катятся волны, и только альбатрос да
морской орел изредка разбивают крылом их сверкающую поверхность.
Я поворачиваюсь к северу и вижу длинную полосу белого песка, омываемого
синим морем. Та же картина открывается передо мной и при взгляде на юг. Эта
полоса простирается на сотни тысяч миль, словно серебряная лента,
опоясывающая Мексиканский залив. Своей резкой белизной она отделяет
бирюзовую синеву моря от изумрудной зелени лесов. Ее рельеф не напоминает
обычной плоской поверхности прибрежных песков. Наоборот, миллионы сверкающих
под тропическим солнцем мелких песчинок нагромождаются здесь ветром в
огромные дюны и холмы на сотни футов в высоту, и эти холмы расползаются во
все стороны подобно снеговым сугробам. Я с трудом поднимаюсь по голому
песчаному склону: скупая почва не производит здесь никакой растительности.
Еле-еле подвигаюсь я вперед, ноги мои при каждом шаге вязнут в песке. Одни
из них напоминают конусы, другие — полушария, третьи — пирамиды. Кажется,
будто веселый ветер играет здесь песком, словно ребенок. Попадаются огромные
воронки, оставшиеся от смерчей и похожие на кратеры вулканов; глубокие
овраги и долины с крутыми, иногда совершенно вертикальными, а нередко и
нависающими краями.
Стоит подуть северному ветру — и вся картина может измениться в одну
ночь! Где сегодня холмы, там завтра окажется овраг, и высокий откос нередко
уступает место пологому склону.
На вершинах песчаных гор меня обдувает прохладный ветер с залива. Я
спускаюсь в замкнутую котловину — и там меня палит тропическое солнце. Лучи
его, отражаясь от бесчисленных кристаллов песка, мучительно режут глаза.
Здесь пешеходы нередко гибнут от солнечных ударов.
Но вот и норте, ветер с севера. Небо неожиданно меняет свой ярко-голубой
цвет на темно-свинцовый. Время от времени сверкают молнии и глухой гром
предвещает бурю, но даже, если этой бури пока не видно и не слышно, все
равно скоро придется ее почувствовать. Раскаленный воздух, только что
душивший меня своими знойными объятиями, внезапно прорывается холодным
ветром, от которого дрожь пробегает по телу. В этом ледяном ветре кроются
болезнь и смерть, ибо он несет с собою страшную желтую лихорадку — «вомито».
Ветер усиливается и переходит в ураган. Песок поднимается с земли и густыми
тучами носится в воздухе, то оседая вниз, то снова взвиваясь к небу. Я не
смею повернуться к ветру лицом, как не осмелился бы я подставить грудь
самуму. Туча острых песчинок сейчас же ослепила бы меня и до крови ободрала
лицо...
Северный ветер дует по нескольку часов, а иногда и по нескольку дней
кряду. Утихает он так же внезапно, как и начинается. Он улетает на юг, унося
с собою свою заразу...
Вот он прошел, и вся поверхность песков изменилась. По-другому
расположились холмы. Иные из них совсем исчезли, и на их местах зияют
глубокие овраги... Таковы берега Анагуака, берега Мексиканского залива. Нет
там торговли, почти нет и гаваней. Кругом только массы песка, но массы эти
поражают своеобразной и живописной красотой.
На коня — и вперед, в глубь страны! Прощайте, широкие синие воды
Мексиканского залива!
Мы пересекли песчаное побережье и едем тенистой лесной тропинкой. Нас
окружает настоящий тропический лес. Это видно и по форме листьев, и по их
размерам, и по их яркой окраске. Взгляд с наслаждением блуждает по буйной
листве, наполовину зеленой, наполовину золотисто-желтой. Он упивается
красотою листьев воскового дерева, магнолии, смоковницы, банана. Он скользит
вверх по крупным пальмовым стволам, которые, словно колонны, поддерживают
многолиственный свод своих крон. Он разглядывает кружева вьющихся растений
или следит за косыми линиями гигантских лиан, словно чудовищные змеи
перекидывающихся с дерева на дерево. Он изумляется высоким бамбуковым кустам
и древовидным папоротникам. Со всех сторон навстречу восхищенному взгляду
открываются венчики цветов, растущих на деревьях. Тут и красные цветы и
трубообразные бегонии.
Я оглядываюсь кругом, удивляясь странной и новой для меня растительности.
Я вижу стройный ствол пальмы, поднимающийся без единой ветки или листка
почти на тридцать метров и поддерживающий целый парашют перистых листьев,
колышущихся при легчайшем дуновении ветерка. Рядом я вижу постоянного соседа
этого дерева — индийский тростник. Эта миниатюрная пальма, резко
контрастирующая тонким и низким стволом с колоссальными пропорциями своего
величественного покровителя. Я вижу коросо (оно относится к тому же виду,
что и palma real). Его яркие перистые листья простираются в стороны и
склоняются вниз, как бы прикрывая от знойного солнца шарообразные орехи,
висящие гроздьями, словно виноград... Я вижу абанико, с его огромными
веерными листьями, восковую пальму, источающую вязкую смолу, акрокомию с
усаженным колючками стволом и огромными кистями золотистых плодов. Идя
берегом реки, мой конь пробирается между прямыми, как колонны, стволами
благородной coeva, которую туземцы поэтически, но точно называют «хлебом
жизни».
С изумлением разглядываю я колоссальный папоротник — это странное
создание растительного мира, которое на моем родном острове достигает
человеку едва до колена. Здесь папоротник растет не кустом, а деревом,
соперничая в росте со своей родственницей — пальмой — и, подобно ей, украшая
ландшафт. Я удивляюсь прекрасным абрикосовым деревьям с крупными овальными
плодами и шафранной древесиной. Я проезжаю под широкими ветвями красного
дерева, с которых свисают овальные перистые листья и яйцевидные шишки
(семенные сумки), и думаю о твердой, блестящей древесине, скрывающейся под
его темной и узловатой корой. Я еду вперед и вперед, среди мощной листвы и
пестрых цветов, играющих под лучами тропического солнца всеми цветами
радуги...
Ветра нет, в воздухе почти совсем тихо, но листья и ветки то там, то сям
приходят в движение. Пестрые, яркие птицы машут крыльями, перелетая с ветки
на ветку. На залитых солнцем прогалинах сверкают оперением пышные кардиналы,
которых невозможно приручить, крикливые райские попугаи, яркие трогонис,
крохотные трочили и колибри, хищные перцеяды с огромными неуклюжими клювами.
Птица-плотник — огромный дятел — прицепилась к сухой ветви мертвого
дерева и долбит дупло, время от времени испуская трубный звук, разносящийся
чуть ли не на километр кругом. Currasson с петушиным гребешком вылетает из
кустов; на прогалине, распустив отсвечивающие металлическим блеском крылья,
греется под солнцем величественный гондурасский индюк.
Грациозная косуля, спугнутая топотом коня, скачет в сторону. Кайман
лениво ползет по берегу или ныряет на дно ленивой реки. Безобразная игуана,
которую легко узнать по зубчатому гребню, взбирается по стволу дерева или
лежит, вытянувшись вдоль лианы. Зеленая ящерица юрко извивается по тропинке,
василиск выглядывает горящими глазами из темной чащи вьющихся стеблей,
хамелеон медленно крадется по ветвям, меняя цвет кожи, чтобы вдруг
подобраться к намеченной жертве...
Здесь водятся самые разнообразные змеи. Вокруг толстых ветвей обвиваются
огромные боа и macaurals. Тигровая змея ползет под деревьями, подняв голову
на полметра от земли; cascabel лежит, свернувшись бантом как морской канат;
красная коралловая змея, вся в поперечных полосках, вытянулась по земле во
всю длину. Две последние змеи по размерам меньше боа, но на деле гораздо
опаснее его, и, видя cascabel или слыша угрожающие «скир-р-р» коралловой
змеи, мой конь резко осаживает назад...
Мелькают четвероногие и четверорукие. Красная обезьяна бежит от
путешественника и, перескакивая с ветки на ветку, скрывается на высокой
верхушке дерева между стеблями вьющихся растений и Tillandsia. Крохотные
уистити с милыми детскими ужимками выглядывают из-за пышной листвы, свирепые
самбо оглашают лес противными, но до странности напоминающими человеческие
криками.
Невдалеке бродит и ягуар. Он скрывается в таинственных глубинах
непроходимой чащи. Охотится он по ночам, и человеку удается заметить его
прекрасное пятнистое тело только под серебряным лунным светом. Но случайно
спугнутый, например лаем охотничьих свор, он может и днем попасться на моем
пути. Это относится и к другим представителям кошачьей породы. Тихо
пробираясь по лесу, я могу заметить и длинное темное тело мексиканского
льва, который, распростершись на горизонтальном суку, подстерегает робкого
оленя, чтобы прыгнуть на него сверху. Но я благоразумно сверну в сторону и
не мешаю голодному зверю поджидать свою жертву...
Ночью картина меняется. Все яркие птицы — попугаи, перцеяды и трогоны — с
вечера засыпают, и вместо них воздухом завладевают другие крылатые существа.
Некоторые из них вовсе не боятся тьмы, ибо самое существо их — свет. Таковы,
например, кокуйо; зеленоватыми, золотыми и огненными пятнами выделяются они
на фоне темной листвы, и так, что кажется, будто воздух дышит пламенем.
Таковы же и гусанито, чьи самки, бескрылые, как наши светляки, лежат на
широких листьях, а самцы летают вокруг них, прельщая подруг своим блеском.
Но этот блеск часто приносит смерть своим носителям. Он привлекает врагов —
ночного ястреба, козодоя, летучую мышь, сову. Безобразные нетопыри, хлопая
широкими и темными крыльями, носятся во тьме порывистыми неправильными
кругами; крупная лечуса вылетает из темного дупла и оглашает воздух страшным
криком, похожим на вопль убиваемого человека. Ночью можно слышать вой
кугуара и хриплый рев мексиканского тигра. Раздаются дикие пронзительные
крики «воющих обезьян» и лай собако-волка. С этими звуками сливается
кваканье древесных лягушек и звонкий рокот «звенящих жаб». И аромат
бесчисленных цветов часто заглушается отвратительным запахом вонючки: ночью
это странное животное выходит из убежища и, столкнувшись с кем-либо из
обитателей леса, заставляет все окружающее чувствовать силу своего гнева...
Таков тропический лес, покрывающий местность между морем и мексиканскими
горами. Но область эта не повсюду дика. В ней есть и культурные островки,
хотя они и очень разбросаны.
Я выезжаю на опушку, и картина опять резко меняется. Передо мной —
плантации, гасиенда местного рико. Его обширные поля вспаханы и засеяны
рабами-пеонами. Работая, они всегда поют, но песни их полны грусти. Это
песни угнетенного народа.
А между тем окружающая природа полна веселья и жизни. Все ликует здесь,
кроме человека. Богатая растительность развертывает самые пышные формы,
цветы и плоды играют радугой. И только одни люди низкорослы и убоги.
По широким полям извивается тихая река. Воды ее, текущие со снежных высот
Орисавы, чисты и холодны. По берегам простираются рощи кокосовых пальм и
величественных смоковниц. Здесь есть и сады, в которых культивируются
тропические фруктовые деревья. Я замечаю апельсинные деревья с круглыми
оранжевыми плодами, сладкие лимоны, шеддоки и гуавы. Я еду в тени агвакате и
срываю приторные плоды черимоллы. Ветер доносит до меня запах кофейного
дерева, индиго, ванильных бобов и чистого какао, а вокруг меня до самого
горизонта колышутся зеленые стебли и золотые кисти сахарного тростника.
Любопытна область тропических лесов. Но не менее любопытны и тропические
луга.
Я еду все вперед, в глубь страны. Путь мой постепенно поднимается все
выше над уровнем моря. Конь ступает уже не по ровным горизонтальным
тропинкам, а по холмам и крутым откосам, время от времени спускаясь в
глубокие овраги и долины. Его копыта уже не вязнут в белых песках или темном
черноземе, а скользят по камню. Изменилась почва, изменился пейзаж,
изменилась и сама атмосфера. Воздух стал прохладнее, но холода еще не
чувствуется. Я нахожусь в предгорьях, в области жаркого климата — tierres
calientes. Но templadas — земля умеренного климата — лежит гораздо выше.
Пока что я поднялся над уровнем моря всего на тысячу футов или около того.
Меня окружают отроги северных Анд.
Какая перемена! Не прошло и часа с тех пор, как я покинул низменные
долины, а между тем кажется, будто я попал в совсем другую страну.
Остановившись в диком лесу, я с любопытством разглядываю его. Листья стали
меньше и реже; чаща далеко не так густа, как внизу. Попадаются и почти
совершенно безлесные холмы. Пальмы исчезли, хотя растущие здесь деревья
очень напоминают их. В самом деле это — горные пальмы. Передо мною высокие
пальметто с веерными листьями на длинных черешках и живописные, хотя и не
изящные, юкки со штыковидными листьями и тяжелыми гроздьями зеленых мясистых
шишек. Вот пита с высоким цветочным стеблем и опаленными солнцем колючими
листьями, а там причудливые кактусы со знаменитыми восковидными цветами,
туну, индейская смоковница, огромные кактусы фоконостле и высокие, с
ровными, прямыми стволами и совершенно горизонтальными ветвями петахайя,
похожие на колоссальные канделябры. Здесь растут и эхино, эти огромные
молочаи, чьи шаровидные формы лежат прямо на земле, без всякого ствола или
стебля...
Попадаются гигантские чертополохи, кустовые и древовидные мимозы:
мимозовое дерево и чувствительный куст, чьи чуткие листочки сжимаются при
приближении человека. Но особенно много растет здесь акаций: их бесчисленные
разновидности покрывают обширные пространства, составляя густые заросли, или
чапаррали. В этих чапарралях растут кроме акаций и рожковые деревья, со
своими длинными пурпурными плодами, и альгаробо, и колючие мескито, а
поднявшись на самую вершину холма, я вижу высокий, гибкий ствол Fougmera
splendens с метелками красных цветов, похожих на кубики.
Животный мир тут беднее, чем в низменном лесу, но и эти дикие холмы имеют
своих обитателей. По листьям кактусов ползают червецы, на ветвях акаций
строят муравейники большие крылатые муравьи. Муравьед ползает по земле и,
высунув клейкий язык, обшаривает тропинки, по которым трудолюбивые насекомые
волокут пахучие листья мимозы. Броненосец, покрытый ромбовидной чешуей,
прячется в сухих расщелинах между камнями или, убегая от преследователя,
взбирается на холм и перекатывается через его вершину. Стада полудикого
скота бродят по холмам и долинам, с мычаньем ища воды; в безоблачном небе
парят черные ястребы; они зорко оглядывают землю и, заметив падаль, кидаются
на нее с поднебесья...
В этой области путешественник также проезжает мимо обработанных полей.
Вот хижины пеонов и ранчо мелких собственников; но эти постройки
основательнее тех, что стоят в тропических низинах.
Они сложены из камня. Попадаются здесь и гасиенды с длинными белыми
стенами и тюремными окошками, а также пуэблиты — туземные крепости с
церквами и ярко раскрашенными колокольнями. Вместо сахарного тростника тут
произрастает маис и расстилаются обширные плантации широколиственного
табака. Здесь растут ялапа, бакаут, благоуханный сассафрас и лечебная
копайва.
Я еду вперед и вперед, поднимаясь по крутым откосам и спускаясь в
глубокие мрачные ущелья. Глубина этих пропастей часто достигает нескольких
тысяч метров, а спускаться приходится по узенькой тропинке — по краю
обрывистого гребня, нависающего балконом над клокочущим горным потоком.
Но я все еду вперед. И вот отроги остались позади. Я вступаю в настоящее
горное ущелье — перевал через мексиканские Анды.
Конь бежит под сенью мрачных лесов и синих порфировых скал. Я попадаю на
открытое место уже по другую сторону горной цепи. И тут перед моими глазами
открывается новая картина — картина такой мягкой прелести, что я невольно
натягиваю поводья и оглядываюсь с изумлением и восторгом. Передо мной одна
из мексиканских валле — этих огромных плато, лежащих на несколько тысяч
метров над уровнем моря, между отрогами Анд. Перемежая горы, эти плато
тянутся вместе с ними до самых берегов Ледовитого океана.
Огромный луг гладок и ровен, как стоячий пруд. Со всех сторон он стиснут
горами, но между этими горами есть проходы, ведущие на другие плато или
валле. Горы эти отрогов не имеют. Они поднимаются прямо от равнины —
поднимаются то откосно, то крутыми обрывами.
Я пробираюсь по равнине, озираясь кругом. Она ничем не напоминает те
места, которые я только что оставил, — область, где царит жара.
Теперь я попал на землю умеренных погод. Другие виды возникают передо
мной, другой воздух охватывает меня. Стало гораздо прохладнее — температура
напоминает нашу весну. Но я так недавно оставил за собою полосу тропического
зноя, что зябну и плотнее закутываюсь в плащ.
Открытая равнина почти совсем безлесна. Картина уже не производит дикого
впечатления. Земля возделана, все кругом имеет культурный вид. Ведь как раз
на этих горных плато, в этой области умеренного климата и развилась
мексиканская цивилизация. Здесь находятся крупные города с богатыми церквами
и монастырями; здесь живет большинство населения. Ранчо сооружают тут из
необыкновенных кирпичей (адобе), и часто они окружаются живой изгородью
колоннообразных кактусов. Попадаются целые деревни из таких хижин,
населенные темнокожими потомками древних ацтеков.
Меня окружают плодородные поля. Высится колоссальная культурная агава.
Копьевидные листья маиса, разрастающегося здесь с исключительной