- задали мне чрезвычайно трудный вопрос.

- И я его снимаю! - воскликнул Баландин. - В знак благодарности за пирог
докладываю свежую сплетню: наши вдохновители и организаторы напоследок
слегка поцапались. Корсаков хотел подбить итоги на берегу, а Чернышев
заупрямился - начальство, мол, нагрянет, шумиху устроит - и выволок нас
заседать в море.

- Как подбить итоги? - поразился я. - Ведь мы до конца февраля...

- Ваши сведения устарели. Пока вы сладко спали, Корсаков связался по
междугородному телефону с кем-то из министерства и получил санкцию
сворачивать экспедицию.

- Но почему?

- Все ломают голову. Видимо, у него свои соображения.

- И Чернышев согласился?

- С чрезвычайной охотой.

- А вы?.. А Митя и Алесь?

- Что касается меня... - Баландин пожевал губами, как-то поскучнел. - Мне
чуточку надоело, Паша, и немножко стыдно: едва успеваем набрать лед, как со
всех ног мчимся обратно в бухту; даже экипаж над нами посмеивается - не
замечали? Кажется, Митя и Алесь испытывают подобные чувства. А я, знаете
ли, давно отвык быть пешкой в чужой игре, мне это, - Баландин усмехнулся, -
вроде бы и не по чину. Зато вы - на коне! Я так и вижу газетную полосу с
броским заголовком: "За миг до оверкиля"... Паша, я не могу забыть этого
молодого капитана, почти что юношу; когда он пришел к нам завтракать,
Чернышев сказал: "А у тебя, Васек, волосы того... обледенели". Таких юных
седых стариков я видел только на фронте.

Из динамика послышался грустный голос Гриши Букина: "Научный состав просят
собраться в салоне".

- Такой славный мальчик, а страдает "комплексом Отелло", - Баландин
улыбнулся, - из-за кого? Смешливой глупышки! Даже Достоевский с его
нечеловеческим гением здесь не разобрался бы. Пойдемте?


- Милости прошу к нашему шалашу!

Корсаков встречал нас, как хлебосольный хозяин: на столе, покрытом белой
скатертью, лежали конфеты и пирожные, а на серванте - я даже не поверил
своим глазам - в окружении рюмок открыто, со спокойной наглостью стояла
запретная бутылка коньяка.

- Настоящий банкет! - Чернышев потирал руки. - Разгул! Конфеты-то какие, уж
не с ромом ли, Виктор Сергеич? Мои бесенята такие любят... - он зажмурил
глаза, - больше геометрии.

- Намек понят и принят к сведению, - заулыбался Корсаков. - А эти все-таки
для нас, подсластить горечь расставания.

- Именно, именно горечь! - подхватил Чернышев. - Но зато ведь хорошо
поработали, правда, Виктор Сергеич? Пусть кинет в меня камень, кто скажет,
что плохо! Но как хорошо сказано - горечь... Будто что-то от себя
отрываешь, правда, Паша?

Чернышев успел переодеться, на нем был растерзанный пиджак, в котором он
спускался в машину, на ногах неизменные шлепанцы, а в глазах - тысяча
чертей. Я не верил ни единому его слову. Напрягся и Корсаков.

- По-моему, неплохо, - сдержанно сказал он. - Никита, нашу с тобой заварку
Алексей Архипович все равно забракует, доставай кофе - и не скупись!

Крупный, благоуханный, в роскошной бархатной куртке, в каких ходят именитые
актеры, Корсаков был удивительно хорош собой. "Красив, собака, - с завистью
подумал я, - и не такие, как Зинка, могут ошалеть".

Все хохотали, и громче всех Корсаков. Проклиная свою идиотскую привычку, я
извинился.

- Что я говорил? - торжествовал Чернышев. - Представляете, Виктор Сергеич,
если он в глаза правду-матку режет, что же тогда про нас с вами в газету
тиснет?

- Спасибо за комплимент, Павел Георгиевич, и приступим к работе, - сказал
Корсаков. - Рассаживайтесь, друзья. Кофе сразу или немного погодя?

- Лучше сразу, - попросил Ерофеев. - Мы и двух часов не спали, Алесь - тот
за завтраком храпел с бутербродом в зубах.

- Молодежь... - проворчал Баландин. - В ваши годы я спал разве что на
собраниях.

За кофе Чернышев веселил нас своими историями.

- Никогда не понимал нытиков, которые жалуются на бессонницу, я голову на
подушку положил - и отвалился, - хвастался он. - И вот один раз селедки шла
пропасть, таскать и сдавать не успевали, уста-а-ли, - с ног валились.
Набили селедкой плавбазу, ушла, упал я на койку, в чем был, только глаза
закрыл - бац под ухом! Снова закрыл - бац, бац! И скрежет по всей каюте.
Качка была порядочная, забыл что-то, думаю. Встал, зажег свет, закрепил
все, что плохо лежало, улегся - бац! Я туда, сюда, ничего не пойму, будто
домовой расшалился - стучит, скребет. Поворочался с полчаса, поднял Птаху,
тот навострил локаторы, выбежал и за шиворот приволок моториста Шевчука:
"Твоя работа?" Тот клялся и божился, что ведать ничего не ведает, а спать
охота, понял, что не отпустят, - признался: шарик от подшипника за
переборку мне подсунул, отомстил, сукин сын: я ему премию срезал за пьянку.

- Не тот ли Шевчук, который от инспектора убегал? - припомнил Баландин.

- Он, - подтвердил Чернышев. -- Лучший друг Лыкова, можно даже сказать -
благодетель. Почему? А потому, что когда Лыков обзавелся мотоциклом, Шевчук
навязался в учителя: посадил Лыкова по седло, велел газануть, а мотоцикл
вырвался у того из-под зада и на скорости ухнул с сопки - унес в пропасть
семьсот целковых. А в другой раз... Нет, это потом, мы ведь заседать
собрались, а не болтать попусту. Можно предложение, Виктор Сергеич? Берите,
ребята, отпуск и приезжайте сюда в сентябре, Лыков и Филя такие чудеса
покажут... Вот есть в тайге ручей - врать но буду, не видел, а слышал сто
шестнадцать раз: волшебный! Наберешь шапкой воды напиться - охотники так
завсегда пьют, из шапки, наденешь ее на голову, походишь часок, снимешь...
Лысый, как это... как Илья Михалыч! Будто корова языком слизнула - ни одной
волосинки! Все, конечно, радостно ржут, до смерти довольны, а через месяц
на этой разнесчастной лысине вдруг начинает расти волос, густой - расческу
обломаешь. Вот вам крест, сам видел, то есть слышал. Поедем на ручей, Илья
Михалыч?

- Враки, - ухмыльнулся Баландин. - Лысина не целина, на ней ничего не
посеешь.

- И корень женьшень под ногами валяется, - не унимался Чернышев, - за
десять минут полный рюкзак набьешь, правда, Паша?

- Кедровыми шишками, - пробормотал я.

- Но ведь за десять минут? - настаивал Чернышев. - Нет, в самом деле
приезжайте. Лыков вам тигров покажет, он одного приручил, в обнимку ходят.
Паша, подтверди.

Чернышев откровенно дурачился, сам заразительно, до слез смеялся и
доброжелательно на нас поглядывал - может, и в самом деле рад, что все
кончается? Правда, свои намерения в экспедиции он не осуществил и "к
медведю в берлогу" не полез, но после "Байкала" даже самые открытые
недоброжелатели не осмелятся поднять на смех капитана Чернышева. Информацию
о спасении "Байкала" приморское радио передало, Лесота принял уже с десяток
поздравительных радиограмм, одна из которых, от старика Ермишина, доставила
Чернышеву особую радость: любимый внук старого капитана, оказывается,
плавал на "Байкале" старшим помощником. Так что в Приморск Чернышев
вернется не развенчанным бахвалом, а на гребне славы, куда более весомой в
глазах моряков, чем хлипкая и сулящая лишь материальные выгоды слава
победителя в соревновании за квартал.

Мне и в голову не приходило, что отличнейшее расположение духа Чернышева
вызвано совсем другой причиной.


Сначала речь зашла о "Байкале". Разбор вел Чернышев. Вопреки нашему
ожиданию он не торопился обрушивать громы и молнии на молодого Чеботарева.
Как выяснилось, избавляться ото льда Чеботарев начал своевременно, но шел
обильный снегопад, лед, образовавшийся из снега и водяной пыли, плохо
поддавался околке, а для смыва его из шлангов вспомогательный паровой котел
не давал требуемого количества воды. Температура воздуха между тем
снижалась с каждой минутой, лед стремительно нарастал. Положение
усугублялось тем, что шпигаты по бортам и шторм-портики замерзли и вода с
палубы за борт не сходила. К тому же на палубе имелось более трех тонн
груза, подвергавшегося обледенению, и пожертвовать им у Чеботарева не
хватило решимости. Критическая же ситуация возникла тогда, когда из-за
аварии сепаратора машина потеряла значительную часть мощности и судно стало
разворачивать лагом к волне. Образовавшийся крен делал работу по сколке
льда крайне опасной, а когда крен достиг пятидесяти градусов, бортовой
кингстон обнажился, машина остановилась, и судно стало неуправляемым. Затем
крен достиг семидесяти градусов, окна рубки вошли в воду, с кильблоков
сорвало спасательную шлюпку. В такой ситуации "Семен Дежнев" и начал
спасательную операцию.

Между тем, по мнению Чернышева, капитан "Байкала" упустил ряд шансов.
Прежде всего, убедившись в необратимом характере обледенения, следовало
сбросить за борт груз и выбить кувалдами крышки шторм-портиков, чтобы
обеспечить сток воды. К тому же, идя против ветра и волны, Чеботарев долгое
время не сбавлял хода до малого, что способствовало интенсивному
забрызгиванию. Как только определился крен на более сильно обледеневший
левый борт, следовало запрессовать днищевые танки правого борта забортной
водой и в случае отсутствия положительного результата пойти на крайнюю
меру: попытаться развернуться и набрать лед на правый борт. Маневр,
конечно, опасный, но опрокинуться вверх килем, как известно, еще опаснее.
Ну и самая главная ошибка Чеботарева в том, что из-за своей самонадеянности
он слишком поздно воззвал к помощи - именно эта ошибка едва не привела к
трагическому исходу.

Однако, продолжил Чернышев, предварительное изучение обстоятельств дела
показало, что, если бы не авария сепаратора и практически полный выход из
строя главного двигателя, "Байкал", хотя и не без труда, успел бы
благополучно дойти до ближайшего ледяного поля. Так что, не снимая
ответственности с капитана за допущенные по недостатку опыта ошибки,
следует сделать скидку на указанную аварию, тем более что в борьбе за
остойчивость судна, пока это было возможно, Чеботарев, Ермишин и весь
экипаж проявили характер и личное мужество. В связи с последним следует
отметить умелые действия Воротилина и Перышкина, которые представлены к
материальному поощрению.

Затем Чернышев ответил на вопросы и закончил разбор да неожиданно
оптимистической ноте:

- А вообще-то Васек Чеботарев настоящий моряк, капитаном будет - днем с
огнем не сыщешь! Ты так и запиши, Паша, - днем с огнем. Молоток! А опыт -
дело наживное. Вот получит наши с вами рекомендации, выучит их назубок и
больше ни ногой в обледенение не попадет, могу поспорить хоть на сто
шестнадцать рублей, хотите, Виктор Сергеич? Разбивай, Паша.

Корсаков принять пари отказался, но сердечно поблагодарил Чернышева за
интересный разбор и перешел к сообщению об итогах экспедиции.

Я всегда слушал его с удовольствием, оратор он был божьей милостью,
лучшего, пожалуй, мне не встречалось. Нынче ораторское искусство как-то
потеряло свою былую ценность, вышло из моды, что ли; во всяком случае,
человек, умеющий красноречиво, логично и не заглядывая в бумажку в течение
целого часа убеждать слушателей, вызывает почтительное удивление. Между тем
никаких америк Корсаков не открывал, он просто излагал мысли и наблюдения,
высказанные на предыдущих совещаниях и зафиксированные в протоколах. И хотя
все это по отдельности было не раз слышано и пережито, создавалось
впечатление, что докладывает Корсаков оригинальную, цельную и стройную
научную работу. Казалось бы, скучнейшие вещи - характеристику трех стадий
обледенения судов, зависимость его от гидрометеорологических условий и
синоптической обстановки, сопоставление различных оценок интенсивности
обледенения и способов борьбы с ним - все это он скомпоновал и подал так
легко и непринужденно, что даже я при всей своей технической неграмотности
слушал его как зачарованный. Меня поразило, что за считанные недели
экспедиция успела так много. И хотя он несколько раз самокритично
подчеркивал, что отдельные проблемы нуждаются в дополнительном осмыслении,
само собой подразумевалось, что главная цель достигнута: отныне суда типа
СРТ будут вооружены рекомендациями по борьбе с нарастающим льдом и по
своевременному выходу из зон обледенения.

- Так что, как видите, кое-что мы сделали, - закончил Корсаков. - И уж во
всяком случае, на корпус опередили наших зарубежных коллег: насколько мне
известно, к натурным испытаниям они еще не приступили, и полученные нами
данные, без сомнения, за рубежом вызовут живейший интерес. И неофициальном
порядке, не для протокола, добавлю, что министерство, придающее результатам
работы экспедиции первостепенное значение, не оставит без внимания ее
участников; об этом, - Корсаков улыбнулся, - мне сообщили сегодня прямым
текстом. Не будем излишне скромничать: приятно сознавать, что твой труд
оценивается должным образом. А теперь приступим к обсуждению. Кто хочет
высказаться?

Вот и закончилось мое путешествие, без особой грусти подумал я. Ни в какой
ресторан вечером, конечно, не пойду и вообще на глаза Инне показываться не
буду, пока не приведу в порядок физиономию. А там посмотрим... От смутной,
еще не осознанной по-настоящему надежды сердце у меня сжалось. Мне вдруг
захотелось сейчас же, немедленно домой, там наверняка кошмарный беспорядок,
все вверх дном перевернуто. Нужно срочно дать Грише радиограмму, пусть хоть
проветрит, приберег чуточку...

И тут мне в голову вползла странная мысль: почему Инна, зная, что мы уходим
в море на несколько часов, не только уезжает домой, но и собирается в мое
отсутствие жить на нашей старой квартире? Быть такого не может, чтобы
Чернышев не поставил ее в известность, что экспедиция кончается. Странно,
чепуха какая-то...

- Так кто же хочет высказаться? - повторил Корсаков.

Я с трудом отвлекся от своих мыслей. К моему удивлению, на лицах
присутствующих можно было прочесть что угодно, кроме энтузиазма. Шевеля
губами, недвижно уставился в одну точку Баландин, рисовал что-то в блокноте
Ерофеев, пристально разглядывал мозоли на руках Кудрейко, и, прикрывшись
ладонью, позевывал Ванчурин. Лишь один Чернышев всем своим видом показывал,
какое огромное удовлетворение он получил. Убедившись, что высказываться
никто не торопится, он, как примерный школьник, чинно поднял руку.

- Предлагаю от всей души поблагодарить Виктора Сергеича! - каким-то уж
слишком сладким голосом воскликнул он. - Эх, эх, умей я так говорить, ни за
какие коврижки в море бы не полез. Я бы стал, - бьюсь об заклад, никогда не
угадаете! - доцентом в рыбвузе. Вот кому сказочная жизнь! Отчитал свои
часы, поставил кому надо тройки и домой, в бабье царство. Эх, эх, не дал
бог таланта! А без таланта разве станешь доцентом?

- Доцентов и, пожалуй, профессоров у нас побольше, чем опытных капитанов, -
с уважением сказал Баландин. - Многие из них, Алексей Архипович, с радостью
променяли бы свои кафедры на вашу рулевую рубку; я бы, кажется, задохнулся
от гордости, если бы не вас, а меня поздравляли за операцию "Катамаран"!

- Это вы исключительно из доброго ко мне отношения, - любезно возразил
Чернышев. - Шутка ли - доктор наук, профессор! Все вокруг на тебя маслеными
глазами смотрят (Чернышев изобразил масленые глаза), с разинутой от
почтения пастью (тоже изобразил) кланяются, деньги взаймы берут...

- А ведь и в самом деле берут! - рассмеялся Корсаков. - Ну, раз нет
вопросов...

- Есть один, - подал голос Кудрейко. - Почему экспедиция заканчивается
раньше времени?

Корсаков закивал, давая понять, что ждал этого вопроса и готов исчерпывающе
на него ответить.

- Во-первых, - начал он, - таково желание руководства министерства, которое
хочет, что вполне естественно, быстрее получать наши рекомендации;
во-вторых, программа экспедиции в основном выполнена; и, в-третьих, причина
сугубо личная, но для меня весьма важная: дела настоятельно требуют моего
скорейшего возвращения в институт. Достаточно?

Кудрейко замотал головой.

- Может, вчера было бы достаточно, а после "Байкала"... Ну, такое чувство,
Виктор Сергеич, будто мы арифметикой занимались, а до алгебры не дошли!

- Нельзя объять необъятного, - веско произнес Корсаков. - Я уже имел
удовольствие отметить, что материал вы собрали богатейший и он вполне
диссертабелен, - убежден в благожелательном отношении нашего ученого совета
к вам обоим.

- Кандидатами наук будете, - позавидовал Чернышев. - В больших очках, с
кожаными портфелями...

- Не о диссертациях речь, - морщась, сказал Ерофеев, - да и не напишешь их
без алгебры. Не знаю, как вас, Виктор Сергеич, а Кудрейко и меня "Байкал"
свербит, как заноза. Когда мы перебрались туда... ну, помогать с околкой,
то будто глаза открылись, как у котят. Знаете, сколько льда было на
"Байкале"?

- Тонн за тридцать пять, - осторожно сказал Корсаков.

- С гаком! - выкрикнул Кудрейко. - Пятьдесят, не хотите?

- Не ори, - остановил его Ерофеев. - Как положено, мы сначала замерили
толщину льда на различных конструкциях, построили график его распределения
по длине судна и методом трапеций определили объем. Получилось около
пятидесяти тонн. А из этого следует...

- ... что ни хрена мы пока что не знаем! - вызывающе заявил Кудрейко.

- Черт бы тебя побрал! - в сердцах выругался Ерофеев. - Из этого следует:
первое - мы так и не выяснили, как бороться за остойчивость и выравнивать
крен при сильном обледенении, второе - какие маневры должен производить в
данной ситуации капитан, третье - каковы физические свойства нарастающего
льда в экстремальных условиях, его соленость, структура и так далее... Не
диссертация, Виктор Сергеич, получается, а липа!

- С одной поправкой, друг мой, - Корсаков снисходительно улыбнулся, -
докторская! Задача же кандидатской значительно уже. Вы сильно
преувеличиваете, Дмитрий Петрович, хотя такая требовательность к научной
работе делает вам честь и вызывает уважение. Уверен, что ваши
гидрологические исследования, равно как эмали Баландина, - Корсаков
уважительно склонил голову, - войдут во многие монографии и даже учебники.

- Отлично сказано! - восхитился Чернышев. - И еще раньше тоже здорово:
"Нельзя объять необъятного". Это вы лично, Виктор Сергеич, придумали,
или... ты у нас, Никита, всезнайка, откуда?

- Из Козьмы Пруткова, - бесцветным голосом ответил Никита. - Сами прекрасно
помните.

- Вообще-то помню, - согласился Чернышев. - Но все равно красиво, главное -
вовремя сказано. Эх, будь я таким оратором...

- Вы это уже говорили, - с холодной улыбкой напомнил Корсаков. - Итак,
друзья, если вопросов больше нет...

- Почему нет? - неожиданно разволновался Ванчурин. - Зачем, Виктор Сергеич,
самих себя обманывать? Наши рекомендации годятся лишь для слабого и
умеренного обледенения, так нужно честно и указать в отчете. И обязательно
добавить, что обледенение в штормовых условиях нами не изучалось, поскольку
от штормов мы драпали, задрав штаны!

- Оскорбительно даже слышать такое! - возмутился Чернышев и, бросив на
Ванчурина испепеляющий взгляд, грозно добавил: - Ваше счастье, Ванчурин, -
отменили дуэли. Я бы...

- Алексей Архипович, прошу вас... - с досадой сказал Корсаков. - Как вы,
синоптик с тридцатилетним морским опытом, не поймете, что допускать на
судне сильное обледенение пре-ступ-но! Попасть в него могут лишь капитаны,
пренебрегшие штормовыми предупреждениями и элементарными правилами борьбы с
обледенением, что великолепно доказал своим разбором Алексей Архипович!

- А если я ошибусь, - угрюмо возразил Ванчурин, - и дам неправильный
прогноз? Я не бог, Виктор Сергеич, такое со мной бывает.

- Или, как на "Байкале", выйдет из строя машина? - вставил Кудрейко. - Или
штормовое предупреждение застигнет флотилию вдали от берега, как в
Беринговом море?

- Скажите свое слово, Алексей Архипыч, - потребовал Ерофеев. - Все-таки
начальник экспедиции - вы!

- И скажу, - решительным тоном произнес Чернышев. - Насиловать никого не
буду, хотите - принимайте мое предложение, хотите - нет: пошли, ребята
обедать. Сегодня щи с бараниной, мне на камбузе по секрету шепнули.

- Вы меня удивляете, Алексей Архипыч! - Ванчурин, до сих пор самый
молчаливый и сдержанный из всех нас, разошелся всерьез. - Вас будто
подменили! Если бы я не знал вас раньше, не видел в Беринговом и вчера...
Ну, Виктор Сергеич ученый, он теоретик, монографии пишет, а вам-то плавать,
рыбу зимой ловить! Какого дьявола вы ухмыляетесь? Зачем срывали меня с
места, уговаривали идти в экспедицию? Да с вами ни один уважающий себя
синоптик больше не пойдет!

- А мне надо, чтоб он не себя, а меня уважал, - проскрипел Чернышев. -
Распустились, понимаете, много воли нынче дадено вашему брату... Много
болтаем, ребята. Циклон идет, того и гляди хвостом зацепит, а мы все
разглагольствуем, дождемся, что щи остынут.

- Щи с бараниной... - мечтательно произнес Корсаков. - Алексей Архипович,
по такому случаю, в знак окончания - по маленькой?

- Оби-и-делся... - добродушно проворчал Чернышев, похлопывая Кудрейко по
плечу. - Мало тебе льда на обоих полюсах, бродяга?

Кудрейко резким движением высвободился.

- Уж лучше бы вы молчали, Алексей Архипыч, - с сожалением сказал он. - А то
после "Байкала"... извините за прямоту, разочаровываете.

- Присоединяюсь к вашему мнению, - Баландин встал, с глубоким укором
посмотрел на Чернышева. - Я... тоже не ожидал, Алексей Архипович. Давайте
действительно выпьем и пойдем есть щи, больше нам ничего не остается.

Корсаков заторопился к серванту.

- Хорошо бы, конечно, выпить, - вздохнул Чернышев, - а нельзя. Правило у
меня на борту такое, Виктор Сергеич.

- Алексей Архипович... - Корсаков прямодушно развел руками. - Ну, не будьте
бюрократом, в честь окончания!

Глаза у Чернышева блеснули.

- Окончания чего? - переспросил он, прикладывая ладонь к уху. - Ась?

Баландин, который уже держал рюмки, замер. Все притихли. Мы уже давно
усвоили, что, когда Чернышев начинает свои штучки, кому-то будет совсем не
смешно. Корсаков знал это не хуже нас. Он поставил бутылку на место, с
подчеркнутым спокойствием уселся в кресло и стал смотреть Чернышеву прямо в
глаза.

- Экспедиции, - сказал он. - Согласно распоряжению руководства.

- Устному али письменному? - продолжал шутействовать Чернышев.

- Устному.

- Устное в дело не подколешь. - Чернышев наморщил лоб и сделал вид, что
усиленно размышляет. - Бумагу бы нам, Виктор Сергеич, бумагу! Хотите,
расскажу, какие случаи бывают, когда на слово, без бумаги веришь? Я быстро,
за пять минут расскажу, просто для смеху, а?

- Чего вы хотите? - с усилием спросил Корсаков.

- Для себя ни вот столечко. - Чернышев доверчиво показал краешек мизинца. -
Только для вас, Виктор Сергеич, исключительно для вас и нашего научного
коллектива. Ну и чуток для Паши, материалу ему не хватает.

- Чего вы хотите? - повторил Корсаков.

Чернышев подошел к телефону, снял трубку, набрал две цифры.

- Что там у тебя, Антоныч?.. Не скучай, скоро приду. - Он повесил трубку,
подмигнул Никите. - Записывай, друг, в протокол: идя навстречу просьбам...
Паша, как это у вас в газете пишут?.. Нет, лучше так: согласно общему
пожеланию членов экспедиции решено эксперимент продолжить и расширить. В
настоящее время, - Чернышев взглянул на часы, - в 11 часов 30 минут по
дальневосточному времени "Семен Дежнев" входит в зону обледенения с целью
изучения методов борьбы за остойчивость судна при критической ледовой
нагрузке. Это я приблизительно сформулировал, - заторопился он, - ты,
Никита, так и укажи: приблизительно, с учетом поправок Виктора Сергеича.

Корсаков рывком поднялся, с грохотом отодвинул кресло.

- Вы забываете, что распоряжением начальника управления запрещено набирать
более двадцати тонн льда!

- Не забываю! - Чернышев округлил глаза и ударил себя кулаком в грудь. -
Вот здесь оно, золотыми буквами! Только ведь сами знаете, Виктор Сергеич,
не нарушишь - план не выполнишь. Да и кто об этом узнает, если все мы -
единомышленники? Может, боитесь, что Лыков начальству доложит, так зря:
Лыков - свой парень!

Корсаков пошел к двери.

- Рекомендую взять курс на Вознесенскую, - на ходу сказал он. - Бумагу, как
вы говорите, скоро получите.

- Валяй, валяй, - пробормотал ему вслед Чернышев. И мгновенно преобразился,
яростно ударил кулаком по столу, да так, что подпрыгнули чашки. - Не ученый
ты, а заяц с куриными мозгами, трах-тарарах-тарарах! А вы все тоже хороши,
голос подали, когда вас за горло схватили! "Байкал", "Байкал" заладили...
Это вам "Байкал" в диковинку...

- Алексей Архипович, - трогательно сказал Баландин, - простите старого
недотепу. Я с вами!

- И мы! - изумленно глядя на Чернышева, воскликнул Кудрейко. - Ну, скажу я
вам!..

- Печенкой чувствовал, не могли Архипыча подменить... - проворчал Ванчурин.

- Я тоже рад, - тихо сказал бледный Никита. - Только он ведь своего
добьется, он без осечек стреляет.

- Ну, мы тоже не лаптем щи хлебаем, - хмуро сказал Чернышев.

- Понимаю, - кивнул Никита. - Помехи в эфире, буря в ионосфере, не так ли?

- Типун тебе на язык! - Чернышев постучал по столу. - Мне, брат, - он
провел рукой по горлу, - связь вот так нужна, мне "Буйный" надо в курсе
держать, возвращается мой друг Васютин.

Вошел Корсаков, багровый от гнева.

- Лесота отказался принять служебную радиограмму, - отчеканил он. -
Сослался на личный приказ капитана.

Чернышев снова дурашливо округлил глаза.

- Так и сказал? - возмутился он. - По моему... личному?.. Постой, постой, а
ведь правду сказал, чистую правду. Припоминаю, я и в самом деле ему что-то
такое приказывал.

- Это произвол! - воскликнул Корсаков. - Вам это даром не пройдет, это уж я
вам обещаю - тоже лично!

- Знаю, воткнут шило, - спокойно согласился Чернышев. - Только в рубку,
Виктор Сергеич, больше не ходите, Лесота жалуется, что посторонние мешают
ему работать. Там же дощечка висит: "Посторонним вход воспрещен", не видели?

- Это черт знает что... - впервые на моей памяти Корсаков совершенно
растерялся. - Что же мне делать?

- А что хотите, - вставая, с легким презрением ответил Чернышев. - Я бы на
вашем месте отобедал и улегся спать.

ВЫПИСКИ ИЗ ПРОТОКОЛОВ

19 февраля. В 10 часов 30 минут поясного времени IX пояса "Семен Дежнев"
вышел из бухты Вознесенской и взял курс на северо-восток Японского моря в
сторону залива Надежды. В море наблюдался блинчатый лед.

В 15 часов 20 минут получено штормовое предупреждение об усилении в период
15-17 часов северо-восточного ветра и угрозе обледенения. В 17 часов 45
минут ветер достиг 7-8 баллов, началось интенсивное забрызгивание судна.
Проведен комплекс гидрометеорологических наблюдений. Направление ветра 30
градусов, скорость пятнадцать метров в секунду, температура воды минус 1,7
градуса, температура воздуха минус 13 градусов, высота волн 2,5-3 метра.

В 18 часов 15 минут легли на курс 130 градусов, после чего забрызгивание и
обледенение судна прекратились. На конструкциях продолжалось затвердение
льда. В 19 часов вновь изменили курс на 345 градусов, что привело к
интенсивному забрызгиванию и обледенению...

Судно введено в ледяное поле у залива Надежды, лед сколот.

Средняя интенсивность обледенения на палубе была около двух сантиметров в
час, а максимальная у среза надстройки пять сантиметров в час. Судно
принимало в час в среднем 4,7 тонны льда.

Определено распределение льда на поверхности судна в следующих размерах: на
палубе, палубных механизмах и устройствах 50-55 процентов от общего веса
льда; на бортах, фальшбортах и планшире около 20 процентов, на вертикальных
переборках надстроек 10 процентов и на вертикальных конструкциях около 15
процентов. Примерно такое же распределение льда выявилось и на предыдущих
испытаниях.

Данный вид обледенения следует квалифицировать как очень сильный,
представляющий опасность для судов типа СРТ. Для достижения критического
состояния в зоне обледенения достаточно находиться 9-10 часов.

Выводы:

1. Штормуя против ветра и волны и неоднократно меняя курс, "Семен Дежнев"
за восемь часов набрал 38 тонн льда. Это больше, чем на "Вязьме", едва
избежавшей опрокидывания, но меньше, чем на "Байкале", при аналогичных
гидрометеорологических условиях.

Установлено, что наибольшая частота забрызгиваний имела место при
следовании курсом на ветер под углами 30-45 градусов, при дальнейшем же
увеличении угла интенсивность обледенения уменьшалась, а при курсе более 90
градусов забрызгиваемость и, следовательно, обледенение прекращались
полностью.

Рекомендация: если позволяет обстановка, следует попытаться развернуть
судно по ветру, чтобы избежать дальнейшего обледенения и сохранить
остойчивость.

2. Обледенение может быть симметричным, когда лед образуется равномерно, и
асимметричным, создающим кренящий момент; при следовании судна курсом
строго на ветер происходит симметричное обледенение, а под углами к
направлению ветра - асимметричное, причем в большей степени обмерзает
наветренная сторона, что и приводит к опасному крену.

Рекомендация: необходимо любой ценой избегать асимметричного обледенения,
для чего либо производить первоочередную околку с обросшего льдом борта,
либо, если это невозможно, подставлять под ветер другой борт.

21 февраля. В 13 часов 25 минут поясного времени вышли в тот же район
Японского моря. Гидрометеорологические условия не изменились. В 14 часов 40
минут начался обильный снегопад, ветер усилился до 10 баллов, волнение моря
8 баллов, температура воздуха минус 10 градусов. Началось интенсивное
обледенение. Отрабатывался разворот на 180 градусов на заднем ходу. При
развороте на волну судно скрепилось на ПБ до 35 градусов, но быстро
выпрямилось. Последовали малым ходом с попутной волной на юго-восток.

Из-за снегопада лед имел вязкую структуру и чрезвычайно трудно поддавался
околке.

Во время пробной околки в 17 часов 15 минут закатившейся на палубу волной
смыло за борт Крюкова П. Г., однако, ухватившись на стойку шлюпбалки, он
удержался.

Повторный маневр разворота на волну, так же как и первый, привод к опасному
крону.

Впервые произведено успешное испытание полиэтиленовой пленки Баландина.
Полиэтиленовой пленкой были покрыты грузовая стрела и часть мачты, лед с
покрытых участков сбивался с двух-трех ударов, то есть несравненно легче,
чем с непокрытых.

К 22 часам характер качки стал изменяться: судно стало очень медленно
крениться на ЛБ и столь же медленно возвращаться в первоначальное
положение. Одновременно с выходом в ледяное ноле начата немедленная околка
льда с вертикальных конструкций.

Ведя замеры по восьми точкам, Ерофеев и Кудрейко определили вес набранного
льда в сорок тонн. Околка льда произведена в безопасный условиях.

Зафиксированные повреждения: волной выдавило стекла в рубке у правого
крыла, оборвало антенны.

Обледенение при сильном снегопаде следует квалифицировать как крайне
опасное.

Выводы:

1. Разворот на 180 градусов на заднем ходу рекомендовать нельзя, так как
для обледеневших судов типа СРТ он слишком опасен и может привести в
штормовых условиях к опрокидыванию судна. Данный маневр может быть
использован лишь высокобортным судном с большим тоннажем.

2. Еще раз проверить и рекомендовать к использованию, помимо эмалей,
полиэтиленовую пленку Баландина.

3. Большинство капитанов при обледенении предпочитает держать судно носом
на волну - главным образом для того, чтобы не менять заданный курс или не
удаляться от района промысла. У данного вида штормования, однако, имеются
очевидные недостатки: слишком интенсивно идет процесс обледенения, судно
испытывает чрезмерно тяжелые динамические нагрузки от ударов волн, которые
расслабляют заклепки и швы наружной обшивки, что создает угрозу
возникновения течи и даже перелома корпуса.

Рекомендация: прежде чем попытаться развернуться и начать штормование по
волне, необходимо оценить обстановку. При этом особое внимание следует
обратить на одно обстоятельство: если длина волны близка или равна длине
судна, метацентрическая высота, и так понизившаяся из-за обледенения, может
оказаться отрицательной и судно опрокинется. Поэтому в данной обстановке
необходимо немедленно уменьшить скорость, чтобы гребни волн быстрее
проходили среднюю часть судна. И вообще в тех случаях, когда длина крутых и
коротких волн близка к длине судна, штормовать по ветру рекомендуется лишь
при крайней необходимости.

4. Обледенение высокорасположенных конструкций, увеличивая парусность
судна, представляет особую опасность для удержания его на плаву. Смерзание
в одно целое рангоута, такелажа, мачты может привести к критическому крену.

Рекомендация: в любых условиях производить первоочередную околку
высокорасположенных конструкций.

Обсуждение проходило ночью, после околки льда; увидев, что мы начинаем
слушать вполуха и засыпаем в креслах, Чернышев прекратил разбор, поставил
задачу на следующую фазу эксперимента и отпустил нас по каютам. Помню, я
испытывал такую нервную и физическую усталость, что на заключительные слова
Чернышева реагировал довольно тупо: проспиртованный изнутри, растертый
спиртом снаружи, закутанный, как кокон, в одеяло, я мог думать только о
постели. И, лишь вскарабкавшись на свой второй ярус и уронив голову на
подушку, я не без трепета представил себе, что это значит - набрать сорок
пять тонн льда и отработать его околку в штормовых условиях открытого моря.
До сих пор, как говорил Чернышев, мы занимались сбором разведывательных
данных; теперь же мы схватились с обледенением врукопашную...

На размышления, однако, сил не осталось, и я заснул тяжелым, тревожным сном.

Но, прежде чем мы приступили к третьей фазе эксперимента, на борту "Семена
Дежнева" произошли важные события.

ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ КОРСАКОВ

Утро началось с неприятнейшего сюрприза.

- Понятно, почему вы ночью так развоевались, - положив руку на мой лоб,
сказал Баландин. - Метались, стонали, кому-то грозили... - Он достал из
портфеля термометр. - Ну-ка, будьте любезны. Ставлю вас в известность, что
я популярный в кругу своих друзей шаман. Все болезни лечу медом, у меня
запасена целая банка.

- До меня ли, - запротестовал я. - Ведь мы выходим в море...

- В лучшем случае к вечеру, - успокоил Баландин. - Еще не восстановлены
антенны и окна в рубке. Ну а если даже и выйдем, указания капитану будете
передавать через меня!

Баландин жизнерадостно заржал. За полтора месяца он, по его собственному
выражению, "сбросил лишний вес" и, длинный, на редкость тощий, в
непомерной, с плеча Воротилина тельняшке, выглядел как дружеский шарж на
Дон-Кихота.

- Паша, - торжественно изрек он, - простите мне отличное настроение. Идея с
полиэтиленовой пленкой пришла внезапно, я и сам не ожидал, что получится
так интересно. А ведь пленка, прошу учесть, значительно дешевле эмали!

- Счастливый вы человек, Илья Михалыч, - позавидовал я.

- В общем, да, - охотно согласился Баландин, натягивая свитер и сразу
приобретая более степенный вид. - Что нам нужно для счастья? Капельку
удачи, друг мой. Мне - придумать что-нибудь дельное, вам - собрать
приличный материал, Корсакову - сохранить достоинство, девочкам - найти
хороших людей и выйти замуж. Кстати, в последнее время я занимаюсь с ними
математикой и химией...

- С ними тоже? - улыбнулся я.

- Паша, как вы можете, - с упреком сказал Баландин. - Да, я люблю молодежь,
и мне симпатичны эти милые, незатейливые девочки, но я, разумеется, шагу не
сделаю, чтобы добиться их благосклонности, ибо понимаю, что буду до
крайности глуп и смешон. Прошу поверить на слово, что дело обстоит именно
так. Они экстерном кончают десятилетку, Люба просила им помочь. И если Рая
внимательна и усидчива, то Зина... Не нравится мне эта история, Паша,
связался черт с младенцем... Я не ханжа, однако, на мой взгляд, наши
понятия о "нашей женщине" должны неизбежно меняться; помню, для меня,
подростка, двадцатидвухлетняя женщина казалось старухой, теперь же я не
могу относиться к ней иначе как к дочери. Зато женщина, которая по возрасту
годится в бабушки, часто полна для меня привлекательности, она - ровня. Не
хочешь быть смешон, ищи ровню. - Он густо покраснел. - Надеюсь, вы не
думаете, что я... что мы с Любой... Словом, вы не придаете слишком
серьезного значения тому, что... как бы получше выразиться...

- Конечно, не придаю, - великодушно помог я. - Так сохранит Корсаков
достоинство, как считаете?

- Хитрый вы, Паша, - улыбнулся Баландин, - ловко переключаетесь... На этот
вопрос ответить не берусь.

- А все-таки? - настаивал я. - Согласитесь, он ведет себя безупречно: в
разборах принимает самое деятельное участие, будто ничего не произошло,
перед Чернышевым извинился, Зину на чай не приглашает...

- А почему не приглашает, не знаете? - проворчал Баландин. - Вы наивны,
друг мой, ему больше ничего не остается делать. Капитан Сильвер тоже повел
себя безупречно, когда вернулся к исполнению обязанностей корабельного
повара.

- Вот так сравнение! -рассмеялся я. - Не хватает только, чтобы Корсаков,
как Сильвер, ночью проломил перегородку и сбежал... ну не с мешочком гиней,
а с чемоданом протоколов. Нет, серьезно, Илья Михалыч, вы сами учили меня
снисходительности к мелким недостаткам.

- Дайте-ка термометр. - Баландин озабоченно присвистнул. - Тридцать восемь
и две десятых, имеете полное право валяться на койке, капризничать и
задавать трудные вопросы... Снисходительность... Когда вам, как мне,
стукнет шестьдесят...

- Шестьдесят?! - ошеломленно воскликнул я.

- Спорт, друг мой, ежедневная зарядка, водные процедуры, бег трусцой и
лыжи! Когда вам стукнет шестьдесят и страсти перестанут с прежней силой
надувать ваш парус, вы поймете великую мудрость Анатоля Франса: "Дайте
людям в судьи Иронию и Сострадание"; тогда вы возвыситесь над будничной
серостью, начнете обозревать мир с олимпийской высоты и вам, быть может,
откроются новые истины. Вы поймете, что слабость бывает человечнее
цельности, что настоящий друг тот, кто прощает вам вашу удачу, вы сами
научитесь многое прощать и не причинять боли, и единственное, к чему
останетесь непримиримым, - это к подлости во всех ее разновидностях. Сие
длинное и нудное рассуждение, которому вы нетерпеливо внимаете, я привожу
потому, что хочу уберечь вас от разочарований. Очень похвально видеть
человека в наилучшем свете, но нельзя с этой заданной целью смотреть на
него через розовые очки... Отдыхайте, бегу докладывать. Кстати, к вашему
сведению, есть такой морской сигнал: "Имею на борту больного!"

- ... симулянта, - проворчал я. - Бросьте, Илья Михалыч!

Первым явился выразить свое сочувствие Чернышев. В образных выражениях,
которые я не берусь повторить, он проанализировал мою сущность, сообщил,
что за мою самодеятельность Лыков и Птаха лишены двадцати пяти процентов
премиальных, и, смягчившись при виде моего огорчения, ласково обозвал меня
"беззубым бараном" - в его лексиконе, насколько я помнил, такого барана еще
не было. Отныне выходить на палубу в открытом море мне разрешалось только в
сопровождении четырех самых здоровых матросов, на поводке из манильского
троса диаметром в два дюйма. Впрочем, Чернышев выразил надежду, что я так
перетрусил, что и без предупреждений не высуну носа из помещения, ибо, по
его наблюдениям, человек, поднятый волной и едва не вышвырнутый за борт,
отныне испытывает к морю подсознательное недоверие, которое было бы еще
сильнее, если бы я не успел ухватиться за стойку шлюпбалки и пошел на дно,
к превеликой радости окрестных рыб.

Выпалив все это скороговоркой, Чернышев удалился, уступив место консилиуму
в составе Лыкова, Баландина и Любови Григорьевны. Консилиум определил у
меня бронхит, осложненный, по особому мнению Лыкова, умственной
недостаточностью, и приговорил пить горячее молоко с медом, дважды в сутки
ставить горчичники, есть манную кашу и не трепыхаться. На прощание Лыков
пробурчал, что для прочистки мозгов не помешала бы ведерная клизма с
морской водой, но из-за отсутствия процедурного кабинета пообещал доставить
ее по возвращении.

Пока я, облепленный горчичниками, проклинал свою жалкую участь, вокруг
кипели страсти. Ерофеев и Кудрейко, заскочившие проведать больного,
рассказали, что многие на "Дежневе" взбудоражены вчерашней плавной качкой и
намерением капитала пойти на сорок пять тонн. Об этом повсюду судачат,
разбившись на группки, кто-то вроде бы сунулся к Чернышеву заверять
завещаете, но это скорее всего треп, а точно известно лишь то, что большое,
размером с простыню, донесение начальнику управления написал Корсаков, но
Лесота его, не принял. Об этом Корсаков поставил всех в известность за
завтраком, в присутствии Чернышева, который повздыхал, что антенна до сих
пор не восстановлена, и обещал при первой же возможности ту жалобу
передать. От слова "жалоба" Корсакова передернуло, но он смолчал, и завтрак
закончился без перебранки. Однако в столовой команды Перышкин в открытую
прохаживается по адресу капитана и требует по старому морскому обычаю
предъявить ему претензию, "пока нас всех не утопили, как слепых котят ".

- Точно, как слепых котят! - подтвердил Перышкин, явившийся с Воротилиным
по моему приглашению. - "Во имя будущего! Все моряки вам спасибо скажут!" -
передразнил он кого-то. - Только не заливай мне, Георгич, меня уже двадцать
четыре года воспитывают кому не лень. Да я из их "спасибо!" белых тапочек
не сошью! На кой хрен я должен тонуть ради незнакомых людей, которых и не
увижу никогда? Где есть такой закон, покажи!

- Такого закона нет, - сказал я. - Здесь каждый решает за себя, как
несколько дней назад матрос