нтенсивному обледенению.
Плавбазы, транспортные и спасательные суда вели непрерывное наблюдение за
флотом на аварийных частотах. На перекличках судов 19 января сначала не
вышел на связь СРТ "Нахичевань", а затем СРТ "Себеж", "Севск" и
"Бокситогорск". Штаб экспедиции объявил радиопоиск, в эфир полетели вызовы
на различных частотах.

В 8 часов 15 минут матрос с траулера "Уруп" сквозь парение моря и заряды
пурги почти совсем рядом увидел плавающее вверх килем судно, на днище
которого, с трудом удерживаясь, карабкались люди, но на глазах у членов
экипажа "Урупа" они были смыты в море перекатившейся через днище волной.
Двое из них сразу скрылись из виду, а двое других оказались вблизи "Урупа".
В условиях двенадцатибалльного шторма "Уруп" сделал несколько попыток
приблизиться к гибнущим, и последняя попытка оказалась удачной. Мастер
добычи Салик Ухмадеев бросил выброску, колотушка обернулась вокруг руки
плавающего человека, его подтянули к борту, и сразу же несколько человек
выхватили его из воды на палубу. Им оказался мастер добычи СРТ
"Бокситогорск" Анатолий Охрименко. После того как он был поднят на палубу,
на поверхности моря уже никого не было.

В 12 часов 39 минут "Бокситогорск" затонул в точке 58 градусов 32 минуты
северной широты, 172 градуса 48 минут западной долготы. Единственный
оставшийся в живых член экипажа - Анатолий Охрименко рассказал: "Волны
высотой до десяти метров со страшной силой обрушивались на наше крохотное
судно. Траулер с каждым часом принимал на себя вес новые тонны льда, и вся
команда из последних сил окалывала палубу, надстройки и такелаж. Но лед
нарастал быстрее, парусность корабля увеличивалась. Ранним утром ураган
достиг невероятной силы, страшный удар обрушился на левый борт, затем судно
накрыла вторая волна и крен резко увеличился. Мы - матрос Коля Козелл и я -
бросились в коридор, с огромным трудом открыли бортовую дверь и вылезла на
палубу. В это время крен достиг 80 градусов, мачты почти лежали в воде. Мы
ухватились за поручни, выбрались на фальшборт, я успел крикнуть боцману
Александру Новикову: "Прыгай за нами!" - и в этот момент послышался треск,
и судно опрокинулось. Я с трудом вскарабкался на киль, заметил, что винт
корабля еще крутился в воздухе. Видимость была почти нулевая, так как от
сильного мороза над водой струился пар, но в стороне я заметил кока
Хусанова и матроса Булычева, которые отчаянно барахтались в ледяной воде.
Но помочь им я никак не мог, волна два раза накрывала меня, а третья смыла
в море. Случайно натолкнулся на обломок льдины, вцепился в него, обнял и
так держался из последних сил, хотя руки уже не слушались; весь обмерз и
думать ни о чем больше не мог, когда вдруг увидел приближающееся судно..."

Следует подчеркнуть, что в этой обстановке Анатолий Охрименко проявил
исключительное самообладание.

В ходе поисков "Севска", "Себежа" и "Нахичевани" была осмотрена акватория
площадью в сто сорок тысяч квадратных миль от пролива Унимак до острова
Святого Матвея. Было найдено много предметов с траулеров "Себеж" и "Севск",
"Нахичевань" же исчезла бесследно.

Комиссия по расследованию причин трагедий на основании радиограмм с
погибших судов и показаний Охрименко установила, что траулеры погибли в
результате потери остойчивости, вызванной интенсивным обледенением в
условиях жестокого шторма. К аналогичным выводам пришла комиссия,
расследовавшая причины гибели японских рыболовных траулеров.

В результате анализа вышеприведенных и ряда других случаев гибели судов от
обледенения выяснилось, что основным по частоте и опасности для
мореплавания является обледенение от забрызгивания и заливания забортной
водой при сильном ветре и отрицательных температурах воздуха. Эти явления
наиболее характерны в зимние месяцы в акватории дальневосточных морей -
Берингова, Охотского и Японского. В связи с этим возникло и широко
дискутируется мнение о том, что рыболовные траулеры небольших размеров - а
именно они дают главную часть добычи рыбы - не должны принимать участия в
промысле в зимние месяцы из-за крайней опасности обледенения.

Эта точка зрения вызывает решительные возражения. Опыт капитанов с большим
стажем работы и мой собственный свидетельствует о том, что принятие
необходимых мер - немедленный выход из района интенсивного обледенения,
правильная загрузка судна для увеличения остойчивости, своевременное
окалывание судна и другие практические меры - дает гарантию безопасности
работы даже в суровых зимних условиях. Этот опыт, однако, нуждается в
практическом и теоретическом обосновании..."

- Такие дела. - Чернышев медленно и как-то слишком аккуратно сложил листы в
папку, пододвинул ее Никите и залпом выпил остывший чай.

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ
(Окончание)

- Такие дела, - повторил он, обводя нас глазами. - Чего пригорюнились?

- Минута молчания, - сказал Кудрейко. - Осмыслить надо, Архипыч.

Задумался и Чернышев, единственный из нас, для которого докладная записка
была не просто информацией и поводом к размышлению.

- Сколько льда набрали погибшие траулеры? - спросил Ерофеев.

Чернышев вздрогнул и непонимающе на него посмотрел. Ерофеев повторил вопрос.

- Судя по отрывочным, весьма приблизительным данным, за тридцать тонн.

- Но этого оказалось достаточно, - напомнил Никита.

- В сильнейший шторм! - Чернышев насторожился. - А у нас штормик -
пять-шесть баллов. Есть разница?

- Есть, но...

- Займись своим делом, Никита, - сказал Корсаков. - Алексей Архипыч, с
материалами расследования, в том числе с вашими показаниями, меня
ознакомили в Морской инспекции. Картина гибели траулеров ясна:
обстоятельства не позволили экипажам своевременно околоть лед, в первую
очередь с вертикальных конструкций. У меня вопрос лично к вам. Известно,
что "Семен Дежнев" наряду с другими траулерами находился точно в таких же
условиях, как "Бокситогорск"...

- Вопрос ясен, - не дослушав, кивнул Чернышев. - В том, что "Дежнев"
остался на плаву, никакого чуда нет. Первое: аврал я начал сразу же, как
только стал обрастать, не теряя ни минуты; весь экипаж, за исключением
вахты на мостике, в машине и радиста, двенадцать часов подряд непрерывно
окалывал лед. Второе... помните, я просил Никиту сделать пометку? Дай-ка
сюда папку... шведское судно "Титан"... вот: "Главной ошибкой капитана было
то, что он решил выравнивать крен не путем околки льда, а перемещением
грузов, что и привело к опрокидыванию судна". Итак, второе: когда я понял,
что лед нарастает быстрее, чем мы его сбиваем, я запрессовал все днищевые
танки забортной водой, и остойчивость у меня была лучше, чем у многих
других. А на "Титане" топливо и воду перекачивали с борта на борт -
грубейшая ошибка! - и судно получило резкий крен, выровнять который не
удалось. Третье: ход я сбавил до среднего и затем до малого, чтобы
уменьшить удар о волну и, следовательно, забрызгивание, благодаря чему хотя
и с потерей во времени, но добрался до ледяного поля.

- Почему не все так поступили? - спросил Баландин. - Ведь то, что вы
предприняли, совершенно логично! Даже неспециалисту ясно, что...

- Ошибаетесь, Илья Михалыч, - перебил Чернышев, - далеко не всем и далеко
не так уж ясно. Знаете, что такое запрессовать топливные танки забортной
водой? Со мной Дед неделю разговаривать не хотел: сутки, а то и больше
нужно потом частить танки. Очень неприятная, грязная и нелюбимая работа,
Илья Михалыч. Другие рыбу ловить будут, а ты лежи в дрейфе, скреби танки и
гляди, как твои соседи трал за тралом таскают и над тобой,
перестраховщиком, посмеиваются. Редко какой капитан на такое пойдет, сто
раз себя уговорит - авось пронесет? Сколько судов погибло из-за этого
"авось"... И из-за того, что не сразу окалываться начинали, и к ледяному
полю пробивались недостаточно упорно - опять же авось кончится шторм, ближе
к району лова будем, чего время терять...

- Спасибо, Алексей Архипович, - сказал Корсаков. - Ваша аргументация вполне
меня убедила...

- Давно бы так! - откровенно обрадовался Чернышев. Мне даже показалось, что
он еле удержался от мальчишеского желания протянуть Корсакову руку. -
Замучаешься с вами, учеными...

- Я не закончил, - холодно возразил Корсаков. - Ваша аргументация
совершенно меня убедила в одном: набирать предельное количество льда
настолько опасно для судна, что я решительно отвергаю эту идею как
ошибочную и даже абсурдную.

Не берусь гадать, что произошло бы в следующую минуту, не загляни в салон
Лыков.

- Можно тебя, Архипыч?

- Чего там? - рыкнул Чернышев. - Говори при всех!

Лыков вошел, прикрыл за собой дверь.

- Лед вовсю набираем, - бесцветным голосом сказал он.

- Вот неприятность! - Чернышев хлопнул себя по ляжкам. - А я только-только
собирался на ботдек загорать!

Лыков присел, налил себе чаю.

- Не только ты хочешь загорать.

- Кончай загадки! - повысил голос Чернышев.

- Федор мутит ребят: кэп, мол, по фазе сдвинулся, сорок тонн набирать хочет.

- Под дверью слушал, сукин сын?! - Чернышев был до крайности неприятно
удивлен. - Говорил, не бери его!

- Мало что говорил, другого не было.

- Где он?

- В кубрике, только сменился. - Лыков положил руку на плечо Чернышева,
который порывался встать, с силой усадил его на место. - Пусть отдохнет.

- Объявляйте перерыв, Архипыч, - предложил Ерофеев, - нам пора лед замерять.

- И мне не терпится взглянуть, - поддержал Ерофеева Баландин.

Было решено собраться после обеда.

Я остался в салоне, вымыл стаканы и расставил их по гнездам. Затем,
убедившись, что в коридоре никого нет, извлек из портфеля магнитофон,
провернул ленту назад, нажал на клавиш и облегченно вздохнул. Все в
порядке, запись отчетливая. С тех пор, как на Чукотке я потерял в пургу
заполненный блокнот, мне часто мерещится один и тот же кошмар: случайно
размагниченная пленка, сгоревшая рукопись и прочее. Береженого бог бережет:
две записанные двухчасовые кассеты всегда при мне, намертво зашил их во
внутреннем кармане куртки, там же и записная книжка. Это главное мое
богатство, лишись я его - считай, пропутешествовал впустую, с моей хилой
памятью материала и на пустячный очерк не хватит.

Я спустился в свою каюту, оделся и вышел на палубу.

Море было угрюмое и неспокойное, от него как-то сыро становилось на душе.
Беспорядочные волны вызывали смешанную качку, с борта на борт и с носа на
корму, ветер швырял холодные брызги в лицо. Необъяснимая ассоциация:
сколько лет прошло, но, глядя на море, я всегда вдруг вспоминал Инну. То ли
потому, что возникала к себе какая-то сентиментальная жалость, то ли
угнетало чувство заброшенности - не пойму, да и разбираться больше не хочу.

Я двинулся вдоль фальшборта к баку. Ледяную кашу уже прихватило, шпигаты и
портики замерзли, и вода, попадавшая на борт, быстро превращалась в лед.
Ерофеев и Кудрейко обмеряли рейки и штыри, которых они наставили повсюду,
откалывали кусочки льда и совали их в полиэтиленовые мешочки - для
лабораторного анализа; Баландин и Птаха оживленно о чем-то разговаривали у
лобовой надстройки, а на крыле мостика суетились с кинокамерами Никита и
Гриша Букин.

Ежась от холода, я постоял у покрытой брезентом спасательной шлюпки.

- Капюшон опустите, простудитесь! - крикнул мне Птаха. - Куда собрались,
Георгич?

Я наугад ткнул пальцем в сторону тамбучины и решил в самом деле заглянуть в
кубрик. Хватаясь за все, за что можно ухватиться, проковылял по скользкой
палубе, с трудом открыл тяжелую дверь тамбучины и спустился вниз.

В крохотном кубрике было накурено и душно. На нижних нарах, раздевшись до
тельняшки, лежал Перышкин, а напротив него, на других нарах, сидели
Воротилин и Рая.

- Гриша на крыле с кинокамерой, - сообщил я Рае, - все отобразит!

- А пусть его! - Рая кокетливо обмахнулась платочком. - Я уже три года как
совершеннолетняя!

- Садись, Георгич, - предложил Перышкин, - у нас секретов нет. Так что вы
там наверху порешили?

- Теоретические проблемы, - ответил я. - Адгезия льда, остойчивость и так
далее.

- А мы больше про любовь. - Перышкин подмигнул Рае, которая тут же приняла
независимый вид. - Как, по-твоему, Георгич, возможна любовь с первого
взгляда, как у меня и Раюши?

- Тоже мне любовь. - Рая мгновенно и густо покраснела. - Только и знаешь,
что руки в ход пускать.

- Будто я виноват, что ты такая кругленькая, - проникновенно поведал
Перышкин. - Если сердцу не прикажешь, то рукам и подавно.

- Краснобай! - восхищенно прогудел Воротилин. - Твое счастье, что
Григорьевна не слышит, снова получил бы половником по лбу!

- Собака на сене твоя Григорьевна, - с досадой отозвался Перышкин. -
Девчонок будто в монастыре держит, вон брюки заставляет надевать, фурия.

- И правильно, что заставляет, не зыркайте, - указала Рая. - И вовсе она не
фурия, а просто женщина в возрасте, все мы такими будем.

- Ты - никогда! - льстиво заверил Перышкин. - Пересядь ко мне, я тебе
что-то на ушко скажу.

- Так я тебе и поверю.

- Мне? - поразился Перышкин. - Филя, ты мой лучший кореш: брехал я когда?

- А каждый раз, как рот открывал, - засмеялся Воротилин. - Будь я девкой,
до загса тебя бы и не слушал.

- И ты, Брут! Вот уйдете все, я Рае в два счета докажу.

-- Так я с тобой и осталась! Постыдился бы человека.

Мне надоел этот примитивный флирт.

- Федя, - спросил я, - что ты натворил?

Перышкин рывком поднялся, сел.

- Старпом нажаловался?

- Это не имеет значения. Что ты натворил?

- А ничего! - с вызовом ответил Перышкин. - Мы, Георгич, живые люди, а не
заклепки, мы от рождения язык имеем. Кэпа блоха укусила, а нам чесаться?
Филя, растолкуй ему, что такое сорок тонн!

- Я что, - Воротилин поежился, - я как прикажут...

- А ты скажи, скажи, - настаивал Перышкин. - На тебе пашут, а ты и рта не
раскрой?

Воротилин сжал огромные руки, растерянно заморгал.

- Архипыч лучше знает.

- Так не пойдет, - запротестовал Перышкин, - повтори, что нам говорил!

- Это ты говорил, - насупился Воротилин, - я только согласился, что сорок
тонн очень много.

- Согласи-ился! - передразнил Перышкин. - А кто хныкал мне в жилетку, что
двух пацанов жалко, Александр Сергеич Пушкин?

Воротилин выпрямился.

- Ты моих пацанов не трожь, - с угрозой проговорил он. - Я, может, за них
всегда боюсь, ты их не трожь.

- Не буду, - поняв свою ошибку, заторопился Перышкин. - Ты меня прости,
Филя, я ведь не хотел, я любя.

Воротилин смягчился.

- Ладно, Федя, чего там... Боязно, конечно, только Архипыч лучше знает,
авось продержимся, не впервой.

- Льда им не хватает, чудакам, - с упреком сказала Рая. - У меня с прошлого
раза, как положило на борт, колено распухшее, а у Зинки кровоподтек на все
бедро. На берег бы списались, так Григорьевну жалко бросать.

- Спишешься тут... - помрачнел Перышкин, - такую телегу вдогонку пошлет,
хромой черт...

- Ты, друг, на Архипыча хвост не подымай, - неожиданно обиделся Воротилин.
- Ты здесь без году неделя, а возникаешь.

- Раб в тебе сидит, Филя, - с сожалением сказал Перышкин. - Знаешь, почему
тебя хромой черт обожает? Работаешь ты за четверых, а кушаешь за двоих -
экономия; в шторм поломает мачту, тебя можно поставить - опять экономия...
Чем он тебя взял, дылду здоровую, заработком?

- Это само собой, деньги мы считать умеем. - Воротилин пропустил "раба" и
"дылду" мимо ушей. - Своих в обиду не дает - это раз, за счет артелки, как
некоторые, не угощается - это два и вообще справедливый. С "Дежнева" по
своей охоте и не помню чтоб кто ушел.

- И туда, - Перышкин ткнул пальцем вниз, - пойдешь по своей охоте? Чего
молчишь?.. Вот Георгич смотрит на меня туманно, думает, небось труса
праздную... Угадал?

Я неопределенно пожал плечами.

- Это вы зря, Павел Георгич, - вступился Воротилин. - Трус после "Вязьмы" в
море не пойдет.

- А ты знаешь, - Перышкин все больше возбуждался, - в какую сторону ползти,
когда пароход лежит на борту? Пробовал по переборке к двери карабкаться, -
он протянул ко мне руки, - так, что ногти вылезли? Погляди, пощупай, вот
они, розовенькие, еще не отросли! Теоре-тики! - передразнил он. - А Райка и
Зинка не теоретики, им детей рожать, понял? У Фили два пацана, у Дуганова
трое, да и у меня самого две дырочки в носу для воздуха приспособлены, а не
для морской воды! Так и передай хромому черту: для воздуха!

- Не того связного нашел, - сказал я, - объясняйся сам. И все-таки, Федя,
никто тебя в экспедицию волоком не тащил, по собственному желанию пошел. Да
и все мы. Так что не ищи виноватых, Федя. Ну, счастливо оставаться.

- И я с вами, - спохватилась Рая, взглянув на часы. - Батюшки, обед, а я
заболталась.

К обеду Чернышев не явился, а на совещание, сверх обыкновения, опаздывал.
По слухам, он заперся с Лыковым в каюте, и мы терялись в догадках. Корсаков
и Никита молчали, и поэтому мне показалось, что они что-то знали. Во всяком
случае, когда капитан вошел, Корсаков чуть заметно напрягся, а Никита с
излишней торопливостью уселся за протокол.

- Хорошо отобедали? - с прямо-таки отцовской заботой поинтересовался
Чернышев, почему-то не садясь в кресло. - Раечка жаловалась, что половину в
тарелках оставляете, мужики, говорит, а едят, как воробышки. Пища, конечно,
у нас грубая, деликатесов, извините, не держим...

Чернышев явно возвращался к прежней, очень неприятной манере с нами
разговаривать.

- ... Щи да каша - пища наша. Впрочем, за аппетит подчиненных капитан
личной ответственности не несет, - по-прежнему стоя рядом с креслом,
разглагольствовал он, - хотите - кушайте, не хотите - дышите свежим морским
воздухом. Я, Виктор Сергеич, случаем, вас не обидел? Очень вы хмуритесь, а
я, как увижу, что кто-то хмурится, тут же спрашиваю самого себя: не сказал
ли ты, Алексей Архипыч, лишнего, обидного!

- Хватит! - сквозь зубы процедил Корсаков. - Скоморошничать можете в своей
каюте.

Дурашливая ухмылка сползла с лица Чернышева.

- В самом деле, хватит, - согласился он. - Информирую: во время перерыва
мой заместитель послал начальнику управления радиограмму, в коей выразил
беспокойство по поводу намерений капитана Чернышева. Зачитываю ответ. - Он
вытащил из кармана листок. - "Категорически приказываю экспериментальных
целях ограничиться пятнадцатью тире двадцатью тоннами льда точка Случае
нарушения будете освобождены своих обязанностей точка Подпись". Предлагаю
хором прокричать: "Ура!"

Все промолчали.

- Через два часа приступаем к околке льда, - бесстрастно произнес Чернышев
и вышел из каюты.

РАЗОРВАННАЯ СХЕМА

- Полу-ндра! - дурным голосом выл Перышкин.

Бац! На палубу свалилась двухпудовая глыба.

- Спасайся, кто может!

Птаха разогнал нас по помещениям: пока с мачты, вант и штагов лед не сбит,
"всяким разным" появляться на палубе запрещено. Околку верхних конструкций
производили матросы, а нам будут доверены палуба, ватервейсы, шпигаты,
брашпиль и тамбучина. "На это даже у вас ума хватит", - сурово заметил
Птаха, глядя в пространство, но явно адресуя обидную реплику Баландину,
который лишь виновато моргал глазами и подхалимски поддакивал: "Разумеется,
Костя, можете на нас положиться, Костя". Только что Баландин крупно
проштрафился - это если говорить мягко, учитывая его заслуги. Предыдущие
околки подтвердили замечательные свойства эмали: с покрытых ею поверхностей
лед сбивался несравненно легче, и от очевидного, всеми признанного успеха
Илья Михайлович слегка опьянел. Как только объявили околку, он первым
выбежал на палубу, влез на две бочки у лобовой надстройки, лихо ударил по
ней мушкелем - и на него обрушилась огромная пластина льда, весом побольше
тонны.

Редчайший, поразительный случай! Ударив, Баландин потерял равновесие и
провалился между бочками - его откопали совершенно невредимым. Когда белый,
как смерть, Чернышев выдернул его из груды битого льда, Баландин
отряхнулся, изысканно поблагодарил: "Весьма признателен, не стоит
беспокоиться", - радостно осклабился при виде голой надстройки: "С одного
удара, прелестно!" - и, обратив внимание на наши искаженные от пережитого
страха лица, обеспокоенно спросил: "Что-нибудь случилось?"

- С воскресением! - сделав умильное лицо, просюсюкал в ответ Чернышев и
заорал на бедного Птаху: - Оторву цыплячью голову! Гони всех отсюда к
чертовой бабушке!

За последние дни это был единственный случай, заставивший нас
поволноваться. Редкостно спокойно прошли две недели, настолько
умиротворяюще-спокойно, что я впервые за время плавания по-настоящему
выспался и даже прибавил в весе. Утром мы выходили в море, набирали лед и
возвращались обратно в бухту, где при помощи кренования определяли его вес,
окалывались и снова шли в море. Забавная штука - кренование, вроде
развеселой игры для школьников младшего возраста. Перед отплытием экипаж
выстраивается и по команде бегает от одного борта к другому, судно
раскачивается, и прибор Амаева пишет крен - замеряет амплитуду колебаний.
По возвращении беготня повторяется, записи амплитуд сравниваются и по
формуле определяется ледовая нагрузка. Казалось бы, самодеятельность, а
точнее количество набранного льда не определишь, разве что на аптекарских
весах.

И так каждый день. В шторм случалось, что положенные двадцать тонн мы
набирали часов за пять, а однажды даже за четыре, в другие выходы и за
сутки лед еле-еле нарастал, но столь разные условия как раз и оказались
необходимыми для вдумчивого анализа всех стадий обледенения. Были успешно
испытаны такие средства защиты, как смывание снежной каши и слабого льда
горячей водой из пожарных шлангов, три вида эмалей и прочее. Ежедневно
проходили обсуждения, материал накапливался интереснейший, и научный состав
экспедиции не скрывал своего удовлетворения.

Обрел спокойствие и экипаж. Конечно, палубные матросы ворчали: невелика
радость сбивать и сбрасывать за борт многие тонны льда, но работа была
будничная, без особых тревог и авралов, и времени для досуга оставалось
достаточно. По десять человек набивалось в кубрик послушать веселую травлю
Перышкина, изощрялась в своем искусстве Любовь Григорьевна, вечерами в
кают-компании крутились фильмы, в каютах сражались в шахматы, будто и не
было никаких треволнений, мир и благополучие снизошли на СРТ "Семен Дежнев"
за эти недели. Чернышев в обществе появлялся редко, на обсуждениях
отмалчивался, вообще как-то ушел в тень и поблек. Подлинным хозяином
экспедиции стал Корсаков.

В один из этих дней произошло то, чего я ждал и боялся больше всего:
редактор прислал очередное, на сей раз грозное предупреждение, и я со
вздохами уселся за первый очерк. Такая штука, как вдохновение, для
журналиста непозволительная роскошь, наш брат-ремесленник работает не для
вечности, а на ширпотреб; однако мне решительно не писалось, из-под пера
выходили одни лишь банальнейшие строчки, вроде насоветованных когда-то
Чернышевым: "Особенно отличились старпом Лыков, тралмастер Птаха, матросы
Воротилин и Дуганов". Вроде бы и результаты были получены многообещающие, и
сама необычность экспедиции могла заинтриговать читателя, и люди на борту
имелись интересные, и события происходили, а на бумагу просилась какая-то
"баранья чушь". Я чувствовал себя серым и бездарным, мысли в отупевшем
мозгу ворочались с проворством карпов на дне пруда, из которого спустили
воду, и после нескольких бесплоднейших часов я с отвращением отбросил ручку.

И вдруг понял, что дело вовсе не в моей бездарности, и не в том, что я
отвык от письменного стола, и не в усыпляющей качке - все это одни
отговорки; просто я совсем не знаю, как, что и о ком буду писать. Более
того, если две недели назад мне казалось, что будущих персонажей я
аккуратно расставил по полочкам, то теперь было ясно, что они наотрез
отказываются повиноваться и скачут с полки на полку, про себя посмеиваясь
над околпаченным автором. Так, общим любимцем экипажа оказался Федя
Перышкин, которого я чуть было не записал в отпетые, а самым близким мне
человеком все больше становился Никита; зато поскучнел и вечно исчезал из
каюты Баландин, уж слишком безоговорочно и неожиданно для меня приняли
позицию Корсакова Ерофеев и Кудрейко; в то же время, став хозяином
экспедиции, что-то потерял Корсаков и совсем разочаровывал Чернышев.

От его фанатичной жажды деятельности не осталось и следа, он на удивление
быстро и сразу сдался: вулкан потух, о былых и бурных его извержениях
напоминали только протокольные записи. Никак не укладывалось в голове, что
Чернышев, каждое слово которого совсем недавно весило столь много,
превратился в зауряднейшего члена экспедиции; кощунственно звучит, но если
бы сегодняшний Чернышев покинул судно, экспедиция нисколько бы не
пострадала: на мостике и так командовал Лыков, с которым у Корсакова
наладился превосходный контакт.

Теряясь в догадках, я пробовал объясниться с Чернышевым, однако то ли он
разгадал мои намерения, то ли и в самом деле ко всему и ко всем охладел, но
стоило мне к нему зайти, как он начинал зевать, охать, жаловаться на
радикулит и норовил улечься в постель, яснее ясного давая понять, что
никаких душеспасительных бесед вести не желает. В конце концов, я обозлился
и перестал навязывать ему свое общество. Видимо, решил я, угроза начальства
слишком на него подействовала, а раз так, то одержимость его недорого
стоила, желание сохранить свой пост оказалось сильнее, и, следовательно,
личность капитана Чернышева отнюдь не такая незаурядная, какой я нарисовал
ее в своем пылком воображении. Да, отнюдь не такая. Если человек мужествен
перед лицом стихии, но дрожит как лист на ветру перед начальством, пусть о
таком герое рассказывает другой; что ни говорите, а высший вид мужества -
мужество гражданское: из любого, даже самого сильного шторма все-таки
имеется шанс выйти, а вот если потеряешь пост, тяжким трудом завоеванное
положение в жизни, можешь и не подняться. Тот, кто один раз уже швабрил
буксир, понимает это лучше любого другого...

Так я сидел и страдал, развенчивая Чернышева и с горечью думая, что
единственное, о чем бы мне хотелось писать, так это о том, как он не
выходил из шторма и вновь рвался к черту на рога за сорока тоннами льда. Но
теперь, когда Чернышев так пал в моих глазах, об этом не могло быть и речи,
и я по-настоящему растерялся и приуныл. В последние дни я не раз отгонял от
себя одну упадочническую мысль, а сейчас не стал: наверное, мое дальнейшее
пребывание на "Семене Дежневе" не имеет смысла. В самом деле, на кой черт
мне здесь торчать? Каждый день одно и то же, чуть обросли льдом - со всех
ног спешим в бухту, чтобы, упаси боже, не перебрать лишнего, все кругом
довольны, никаких тебе проблем. Когда все довольны и всем хорошо,
журналисту делать нечего, в раю наш брат наверняка либо сидит без работы,
либо переквалифицируется на арфиста... Вернусь в редакцию, напишу
двести-триста строк о том, что отличились старпом Лыков, боцман Птаха и так
далее, дам парочку фотографий, интервью с Корсаковым и поищу тему
поинтереснее и людей поярче. Ну, еще раз пошепчутся, что Крюков неудачник,
и пусть себе шепчутся...

В каюту просунулся Никита с шахматами под мышкой.

- Не помешал?

Я бросился ему на шею. Никита ничуть не удивился. Скользнув взглядом по
разбросанным бумагам и блокнотам, он сочувственно вздохнул.

- Муки творчества, шалунья-рифма... Зря себя изводите, о нашей экспедиции
достаточно написать три слова: "Пришел, обледенел, удрал". Подробности
смотри в диссертации Никиты Кутейкина на соискание ученой степени кандидата
физико-математических наук.

- Никита, вы гений, - удрученно сказал я, расставляя шахматы. - Угодил в
творческий кризис, как только вернемся, буду списываться на берег.

- Вот повезло! - восхитился Никита. - Сдадите в своей квартире койку, пока
билет на самолет не достану?

Я смешал шахматы.

- Рассказывайте, что у вас стряслось.

- А блиц? - спросил Никита.

- Бросьте, вам сейчас не до игры.

- А вы делаете успехи, - с уважением сказал Никита. - В самом деле, нет
настроения.

- Но ведь у вас все хорошо, целый чемодан бесценных протоколов.

- Зря иронизируете, действительно бесценных, наши лабораторные данные
блестяще подтверждаются натурными испытаниями.

- Я вовсе не иронизирую, рад за вас.

- А за себя? - спросил Никита. - Исповедуйтесь сначала сами.

- Вас понял, - сказал Никита. - "О господи, - взмолился юрист, - пошли мне
кошмарное преступление!" Вам не повезло: экспедиция, которая так бурно
началась, завершается под звуки флейты. Все живы-здоровы, никто даже не
простудился, все удовлетворены: Чернышев - тем, что его не сняли, экипаж -
тем, что экспедиция, куда брали только добровольцев, проходит на удивление
безобидно, научные работники - и говорить нечего: программа-минимум почти
что выполнена, хоть монографии пиши. Один только корреспондент переживает,
что персонажи не укладываются в сочиненную им схему. Знаете, Павел, мне
даже не хочется вам сочувствовать, таким незначительным и выдуманным
представляется ваше горе. Сколько дадите за совет? Хотя нет, на вас я
наживаться не стану, дарю бесплатно.

- "Мы ничего не раздаем с такой щедростью, как советы", - пробормотал я. -
Это не мое, это другой сказал, тоже умный человек. Ну, излагайте.

- Ваша схема, - важно изрек Никита, - закономерно развалилась из-за
неправильного попадания на главного героя: он не состоялся - взрыв, вспышка
огня, ракета улетела - и совершенно справедливо развенчан. Будучи
закоренелым технарем, рекомендую сменить забракованную схему на другую,
или, другими словами, назначить на должность главного героя с окладом по
штатному расписанию более колоритную фигуру.

- Кого? - спросил я. - Раю?

- Виктора Сергеича Корсакова. И не качайте головой, не намекайте взглядом
на мою сыновнюю любовь к шефу и отцу Оли. Чем же, черт побери, он вас не
устраивает? Давайте разбираться. Эмали Баландина десять раз проверены -
замечательное средство защиты; Ерофеев и Кудрейко великолепно исследовали
структуру, скорость нарастания и адгезию льда при различных стадиях
обледенения, Корсаков и его аспирант - влияние обледенения на остойчивость
судна. Уверяю вас, для первой экспедиции, - а за ней, по-видимому,
последуют и другие - результаты получены отменнейшие. А благодаря кому?
Благодаря Корсакову, который уберег экспедицию от авантюр и дал ей
возможность заниматься наукой. Чем не главный положительный герой?

Я снова покачал головой.

- Возможно, вы правы, я и не покушаюсь на его заслуги, но дело не в этом.

- В чем же?

- Даже не знаю, как вам объяснить... - я пощелкал пальцами.

- А вы попробуйте, - поощрил Никита. - Ну, Корсаков... да говорите же,
размышляйте вслух, господи! Недостаточно колоритен для вас, что ли?

- Я бы этого не сказал, человек он сильный.

- Сомневаетесь в его научной компетенции?

- Опять нет, если уж Илья Михалыч, Митя и Алесь безусловно признают его
авторитет, то я и подавно.

- Так же?

- Для начала скажу так: больше он мне импонировал тогда, до новой эры.

- Слишком туманно, конкретнее, - потребовал Никита. - Разве он плохо
руководит экспедицией?

- Отлично руководит, - сказал я. - Деловито, без лишних слов, масштабно и,
главное, без надрывов. Таким, наверное, и должен быть настоящий начальник
экспедиции. Вы только не обижайтесь, Никита, но - откровенно: он перестал
мне нравиться.

- Любопытно. - Никита снял и протер очки. - Сакраментальный детский вопрос:
почему?

- А потому, что он имел дерзость не уложиться в мою схему, - усмехнулся я.
- Во-первых, идеальный Виктор Сергеич Корсаков не должен был посылать
начальству ту самую радиограмму...

- ... а должен был восхищаться тем, как Чернышев удовлетворяет свою
любознательность и идет на оверкиль, - вставил Никита.

- Во-вторых, - продолжил я, - сбросив Чернышева, Корсаков на каждом
обсуждении его унижает, и довольно откровенно: поминутно интересуется,
какие у того имеются соображения, и демонстративно пропускает их мимо ушей.
Не заметили?

- Допустим, заметил.

- Равнодушно звучит, Никита. А я не могу хладнокровно смотреть, как
остриженного Самсона - прошу прощения за литературщину - топчут ногами!
Ладно, дальше. Если в редакции газеты тишина и спокойствие, значит,
завтрашний номер будет неинтересно читать. Я еще не пенсионер, Никита, и
тишина мне противопоказана. Обвиняю вашего любимого шефа в том, что мне
стало скучно.

- Наконец-то воистину серьезное обвинение!

- Да, очень серьезное - мне стало скучно. Корсаков из всех вас, как
проказник-мальчишка из булки, выковырял изюминки! Вы все стали пресными,
как... манная каша. В-четвертых, - внимание, Никита! - мне чрезвычайно не
нравится, что: а) в салон зачастила Зина, б) вас в это время оттуда
изгоняют. Достаточно?

- Ерунда, - пробормотал Никита. - Придираетесь к достойному уважения
человеку.

Я заставил себя не взорваться и с жалостью на него посмотрел. Кажется, я
слишком многого от него требую.

- Простите, я забыл, что он отец вашей невесты.

- Будущей, - поправил Никита, вновь снимая и протирая очки. - Так сгоняем
две-три партии?

- Никита, - спросил я, - почему вы списываетесь на берег? Собрали весь
необходимый материал?

- Какое там, полным-полно "белых пятен". Но для кандидатской, пожалуй,
достаточно.

- Может, соскучились по Оле?

Что-то в лице Никиты дрогнуло, он секунду поколебался, вытащил бумажник и
достал из него фотокарточку. У меня заныло сердце: прелестная девушка, с
большими, очень серьезными глазами, чем-то похожая на юную Инну, какой я
встретил ее впервые. Да, таких без памяти любят и расстаются с ними трудно.
Помню, когда я уехал от Инны в первую длительную командировку, то места не
находил, изводил себя ужасными мыслями; потом мы вместе смеялись над ними.
Теперь нам обоим не до смеха.

Никита бережно упрятал фотокарточку.

- Ладно, раз шахматы у нас не получаются...

- Погодите, - сказал я, - это нечестно, откровенный разговор наш выходит
односторонним. Я должен лучше знать человека, которому собираюсь сдавать
койку в собственной квартире, у меня там все-таки Монах и другие
материальные ценности. Почему вы списываетесь?

- Почему, почему... - Никита скривил губы, махнул рукой и пошел к двери. -
А еще умным человеком себя считает...

- Да погодите вы, черт возьми! - Я схватил его за руку. - Даже сам Лыков
признал, что Паша не трепло и свой парень. Мешаете вы ему, что ли?

Никита промолчал.

- Тогда поставим вопрос по-иному, - озаренный внезапной догадкой, сказал я.
- Положите руку на сердце: вы очень любите своего шефа?

Никита резко обернулся.

- Как собака палку, - с силой сказал он. - Ненавижу!

РАЗОРВАННАЯ СХЕМА
(Окончание)

Никита вышел и хлопнул дверью.

Я собрал шахматы, сложил разбросанные бумаги и закурил. Качать стало
заметно сильнее, к ужину Ванчурин обещал семь-восемь баллов; значит, к
полному удовлетворению Васютина, мы вскоре возьмем курс на Вознесенскую. А
почему только Васютина? Ко всеобщему удовлетворению! Переночую в гостинице,
а утром, даст бог погоду, полечу домой на самолете. Никто по мне здесь
скучать не будет, экспедиция программу завершает, понемногу все разъедутся.
К черту это холодное море, качку, узкую и жесткую, похожую на гроб, койку,
постылую, обманувшую мои надежды экспедицию!

На минуту мне стало жаль Никиту, но только на минуту. Не крепостное право,
ненавидишь - уходи, а раз не уходишь, значит, как говорит Федя, раб в тебе
сидит... А, пусть сами разбираются, мне и своих фурункулов хватает...

Как всегда в таких случаях, я стал перебирать в памяти неудачи,
анализировать и очень жалеть свою невезучую личность - сентиментальное
состояние, в которое куда легче впасть, чем из него выйти. Смешно, однако,
находятся люди, которые и мне завидуют - моей довольно-таки жалкой
журналистской известности, холостому состоянию, квартирке и даже ржавой
железной банке, хромоногому "Запорожцу". Все-таки нет такого разнесчастного
человека, который в глазах еще больших неудачников не кажется избранником
божьим, баловнем судьбы... А чего это я, в самом деле, разнылся? Ноги
ходят, голова не бог весть как, но варит, и крыша над ней не дырявая, а под
крышей Монах. Обругав себя размазней и слюнтяем, я вытащил из рундука
чемодан, начал складывать вещи и застыл, пораженный неожиданно охватившим
меня ощущением.

Мне совсем не хотелось возвращаться!

Я снова присел и закурил. Да, совсем не хотелось. Как болельщик
проигрывающей команды не покидает стадион, так и я должен сидеть здесь до
финального свистка. Иначе ответный гол, которого жаждало все мое существо,
могут забить без меня. А не забьют - я все-таки сидел, болел, делал все,
что мог. Не получится цикл - черт с ним, не беда: все, что я здесь увидел,
спрячется в подкорке и когда-нибудь проглянет, как после бурных ливней,
размывших овраг, иногда обнажаются зарытые в землю монеты.

Будоражимый этими нестройными мыслями, я сунул чемодан обратно в рундук и
только хотел одеться, чтобы выбраться на палубу, как по трансляции
послышался голос Лыкова: "Крюкова просят зайти в каюту капитана".

Бывает, что неделями никаких событий не происходит и никому ты не нужен,
тоскуешь, места себе не находишь, и, вдруг события прут навалом, и всем до
тебя есть дело, и рвут тебя на части, ничего ты не успеваешь и сожалеешь
только о том, что в сутках двадцать четыре часа, а не сорок восемь.

С той самой минуты так со мной и происходило на "Семене Дежневе".

Чернышев сидел в кресле чрезвычайно довольный - таким я не видывал его
недели две, никак не меньше. Мне даже показалось, что он еле удерживается,
чтоб не пуститься в пляс: притопывает ногой, потирает руки - вот тебе и
"сглазили Алешу, порчу вывели", как только вчера жаловалась Баландину
Любовь Григорьевна.

- Садись, Паша, - с крайним дружелюбием поглядывая на меня, предложил он. -
Пей чай, кури. Совсем забыл капитана, хоть бы проведал, здоровьем
поинтересовался. Где пропадал?

- Отсыпался. Очень хорошо в нашем плавании спится, как в санатории.

- Ну, буквально мои слова! - восторженно подхватил Чернышев, - Я тебе по
секрету, Паша, как другу: отпуска не надо! Только чур: в газете об этом ни
гугу, а то из моего парохода и впрямь плавучий санаторий сделают. Может,
оно и правильно, да ведь оклады понизят, оклады!

- Увертюра окончена? Переходим к содержанию первого действия.

- Последнего, - поправил Чернышев. - Потому что мой заместитель по науке,
человек, мнение которого для меня закон, решил, что к концу февраля пора
кончать. Я тут же прикинул на счетах - а я сызмальства, с детского сада,
Паша, к арифметике был способами, как дьявол, - что остается двенадцать
суток. А там, - он зажмурился от удовольствия, - домой... Паркет натру,
ковры на снегу выбью - может, подсобишь, у тебя это здорово получается, а?
Каждый вечер с дочками в кино буду ходить... Жизнь, Паша!

- Вы про Марию Васильевну забыли упомянуть, - сказал я.

- Склероз! - Чернышев ударил себя ладонью по лбу. - Мой тебе совет, Паша:
ешь большими ложками варенье из черноплодной рябины, очень, не помню от
чего, помогает. Разве я не говорил, что утром был на почте и лично
беседовал с Марией Васильевной по телефону? Вот, смотри квитанцию...
куда-то задевалась, ты на слово поверь, Паша: на рупь шестьдесят пять
копеек наговорил! Привет тебе - от обеих. Подруги стали, - он схватился за
щеку, - водой не разольешь!

- Архипыч, - устало сказал я, - если вы позвали меня только для того, чтобы
передать привет... Честно говоря, нет настроения.

- Чего ж ты сразу не сказал? - огорчился Чернышев. - Хотя нет, как ты
вошел, я сразу шепнул самому себе: "Паша нынче не в духе". Надоело
болтаться в моем корыте?

- Даже подумываю, не пора ли списаться, - признался я.

- Де-ла... - протянул Чернышев. - Материальчик собрал - второй сорт? Не
дадут Знака качества?

- Скорее дадут по шапке, - неуклюже сострил я.

- Кто же в этом виноват? - Чернышев изобразил на лице чрезвычайную работу
мысли и, озаренный, хлопнул ладонью по колену. - Бьюсь об заклад -
однообразное, недостаточно калорийное питание! Говорил же я Любе - икры и
балыка бери побольше, а она... Неужто не угадал? Ладно. Чернышев виноват?

- В значительной мере.

- Ай-ай, как подвел, - сокрушенно пробормотал Чернышев и вдруг уставился на
меня острым взглядом. - А как бы ты поступил на моем месте? Ну?

Я промолчал.

- Боишься оскорбить? - с вызовом, теперь уже без всякого глумления спросил
он. - А ты не бойся, если уж сама Маша... одним словом, тебе разрешается.
Ну? Разочарован?

- Да.

- Тем, что Чернышев поднял ручки кверху?

- Да.

- А почему, не знаешь?

- Вы не пожелали со мной объясниться.

- Верно, - мрачно подтвердил Чернышева, - не пожелал. А теперь уж все равно
скажу. Мне, Паша, до пенсии четырнадцать лет; иной раз приснится, что
остался без моря, - ночь ко всем, чертям, я без моря не могу, Паша. Отбери
у меня "Дежнева" - и приходи на капитанское кладбище с большущим букетом,
цветов. А Виктор