. Слышь, Лыков, голос вернулся, привет тебе, привет, блудный
сын. Или так не говорят, Паша, голос - и вдруг блудный сын? Ладно, когда
будешь расшифровывать свою пленку - отредактируй (а ведь прекрасно видел,
что я пришел без портфеля с магнитофоном!), придумай что-нибудь поизящнее.
Так, - он ударил ладонью по столу, - вопрос Паша задал правомерный, хотя
лично я ждал, что он промолчит, поскольку беседу на эту тему с ним имел.
Наверное, Паша сообразил, что, если он не спросит, так никто не спросит -
по причине гордыни. Я вот что вам скажу: в шторм я полез из любопытства.
Вас это объяснение устраивает?

- Меня - вполне! - воскликнул Баландин, обводя всех сияющими глазами. -
Превосходно сказано - из любопытства! Будь вы моим студентом, Алексей
Архипыч, я за одно это слово без колебаний поставил бы пятерку!

Чернышев осклабился и с симпатией посмотрел на Баландина. Корсаков
продолжал сидеть с каменным лицом.

- Глубоко уважая мнение Ильи Михайловича, - сказал он, - я все-таки прошу
вас детализировать свою точку зрения. Причем заранее выражаю понимание
того, что вы решили пойти на обледенение в штормовых условиях.

- Что же тогда еще объяснять? - вяло спросил Лыков.

- Помолчи, Степаныч, какой из тебя адвокат... -- сказал Чернышев, - Читал
я, Виктор Сергеич, про одного врача: взял и привил себе чуму, очень
интересно ему было посмотреть, что из этого получится. Вот это был
человечина, не мне чета, не вам, не даже товарищу Васютину! - Чернышев
поднял большой палец и потряс им. - Это, конечно, лирика, но дело, которое
мы с вами затеяли, тоже без прививки не сработаешь. Хотел я, ребята,
проверять одну штуку...

В коридоре послышался девичий смех, смеющийся Раин голос:

- Куда лезешь, Грише скажу!

Все заулыбались, только Лыков укоризненно покачал головой.

- Того и гляди, аморалку будем разбирать, Архипыч...

- ... одну штуку, - выдержав паузу, повторил Чернышев. - Ты записывай,
Никита, в вахтенном журнале это двумя словами сказано. Не знаю, Виктор
Сергеич, заметили вы или нет, но я менял не только скорость хода, но и курс
по отношению к направлению ветра. Старик Ермишин еще в незапамятные времена
установил, что интенсивность обледенения наибольшая при следовании курсом
под углом 30-40 градусов к направлению ветра. А если развернуть судно на
180 градусов к направлению ветра, забрызгивание и обледенение прекращаются
полностью!

- Но ведь при обледенении это крайне опасно! - воскликнул Корсаков. - Судно
окажется лагом к волне и может потерять остойчивость!

- Правильно, может, - согласился Чернышев. - А разве вы не допускаете на
практике такую ситуацию, когда развернуться необходимо, чтобы изменить курс
и уйти в укрытие? Разрешите вас заверить, дорогой Корсаков, что такое
бывает, и частенько!

- С нами, например, - глядя Чернышеву в глаза, то ли спросил, то ли
утвердительно сказал Корсаков.

- Пожалуй, да, - согласился Чернышев. - Не уверен, что льда мы набрали до
критической точки, но дальше штормовать против волны было рискованно.

- Значит, - сказал Корсаков, - эту ситуацию вы создали сознательно...

- Да, - кивнул Чернышев, - сознательно. Я ее, как у вас принято говорить,
решил смоделировать, чтоб дать морякам рекомендацию, как из нее выходить.
План был такой: первое - как можно дольше штормовать, второе - набрать
побольше льда, третье - развернуться.

- Есть предположение, - тихо сказал Ванчурин, - что именно при подобном
развороте опрокинулся вчера японский траулер.

- И не только он, - поддержал Чернышев, - сам несколько раз в комиссиях
сидел, такие случаи разбирал. А почему? А потому что не так
разворачивались! Да не хлопай ты глазами, - обрушился он на Никиту, - пиши!
Пиши дословно: в сильный шторм обледеневшее судно должно разворачиваться не
на переднем ходу, а на заднем, кормой к ветру, имея в виду, что, если длина
волны близка или равна длине судна, следует непременно уменьшить скорость,
иначе возможен оверкиль... Так мы и сделали. Старик Ермишин меня учил, что
в сильный шторм такой маневр наименее рискован, так как создается очень
сильный вращающий момент и судно разворачивается быстро. В прошлом мы с
Лыковым дважды сей маневр осуществляли, но льда на борту тогда было
немного. А сегодня - в самый раз!

Чернышев то и дело бил ладонью по столу и не сводил пронзительного взгляда
с Корсакова. Казалось, только к нему он и обращался, словно перед ним была
одна цель: убедить Корсакова.

- К сожалению, разворот я произвел недостаточно четко. - Чернышев на миг
надумался. - Я бы так сформулировал: при окончании разворота опоздал дать
машине "малый вперед" и переложить руль вправо. Поэтому и легли на борт...

- Все это действительно очень интересно, - с явно деланным спокойствием
сказал Корсаков, - но я настаиваю, Алексей Архипович, чтобы впредь вы
ставили в известность о своих планах... подопытных кроликов.

- Принимаю, - сказал Чернышев, - Вы уж извините, Виктор Сергеич, с
экспедицией-то я впервые...

Он замолчал. В наступившей тишине Никита некоторое время продолжал писать,
а потом поднял голову.

- Все, Алексей Архипыч?

- Пожалуй, - устало произнес Чернышев. - Запиши напоследок: учитывая
сделанную при развороте на заднем ходу ошибку, в будущем маневр следует
повторить.

- Повторить? - Корсаков, казалось, не поверил своим ушам. - Нет сомнений,
Алексей Архипыч, маневр принципиально важен и достоин рекомендации, но я
решительно против того, чтобы вторично искушать судьбу. Ведь может
случиться, - он усмехнулся, - что некому будет обобщать добытые наблюдения.

Лыков сердито посмотрел на Корсакова и трижды постучал по столу.

- Посмотрим, - благодушно сказал Чернышев и зажмурился. - Возьмешь меня с
собой, Степаныч? - обратился он к Лыкову. - Уж больно хороши у Татьяны
пельмени...

ЛЮБОВЬ ГРИГОРЬЕВНА

Я в поселке Вознесенском бывал не раз: здесь находятся база тралового флота
и судоремонтный завод, за деятельностью которых наша газета следит с
пристальным и благосклонным вниманием. Расположен поселок удобно, с трех
сторон его окружают сопки, а выходом к морю служит природой созданная
гавань, куда не добраться штормам и где гасятся самые сильные ветры. Зимой
здесь скучновато, лысеют сопки и замирает тайга; зато летом никакого
курорта не надо: лучшая в мире рыбалка (правда, браконьеров прижали, штраф
за одну семгу - пятьдесят рублей!), сказочная охота (даже с тигром можно
встретиться, только лучше в зоопарке), а ягоднику и грибнику такое
раздолье, что в волшебных снах не увидишь. Здесь охотно поселяются и
действующие, и вышедшие на пенсию моряки, предпочитающие почти что
первобытную природу сомнительным преимуществам цивилизации; впрочем, дома в
Вознесенском стали строиться со всеми удобствами, в Доме культуры без
большого опоздания крутят последние фильмы, и, самое главное, через
"Орбиту" на сей "дикий брег" проникло телевидение. Когда-то мы с Инной
провели в Вознесенском две недели отпуска и твердо решили стариться здесь:
решение, которое делало честь молодоженам с супружеским опытом, кажется, в
три месяца. Мы даже присмотрели на окраине домик, который купим лет через
двадцать (теперь на его месте пятиэтажное общежитие молодых рыбаков), и
площадку для гаража. До чего же хорошо быть молодым и глупым!

Обойдя за полчаса поселок, я забрел в читальню и полистал подшивки. Нашел я
и шесть строк о нашей экспедиции: указывалось, что "Семен Дежнев" вышел в
Японское море для натурных испытаний по программе "Лед". Редактор уже
прислал две радиограммы, требует материал, но я торопиться не собираюсь:
самому надо разобраться. Если до сегодняшнего обсуждения я еще подумывал о
первом из серии очерков, то теперь такая мысль казалась мне кощунственной.
О чем я могу написать? О том, что Чернышев с самыми благими намерениями
полез в шторм и едва нас не утопил? Одни будут пожимать плечами (Крюков,
мол, набивает себе цену), другие радоваться (говорили же, предупреждали,
что "хромой черт" гоняется за славой). Не имею я никакого права об этом
писать, вред могу нанести непоправимый и себе и экспедиции, какой-нибудь
перестраховщик обязательно поднимет крик: "Прекратить! Люди дороже?" И
прекратят. А кто от этого выиграет? Уж, во всяком случае, не рыбаки,
которые все равно выйдут на промысел зимой, и в шторма попадать будут, и
лед набирать, только бороться с этими явлениями им придется вслепую, каждый
как может и знает.

Однако все эти аргументы я изложу редактору лично. Чернышев заверил, что в
море мы выйдем лишь через дня три-четыре, и на денек я еду домой - на
автобусе, вечерним рейсом. Это километров полтораста, несколько часов езды.

Я пошел на почту и заказал разговор с Гришей Саутиным. Монах жив-здоров,
газета выходит, мой "Запорожец" еще не украли, в театре готовится премьера
- словом, пусть это меня не удивляет, но жизнь продолжается. Торжественной
манифестации в честь моего приезда Гриша не обещает, но, если я привезу
свежую рыбу, готов встретить меня лично. Понизив голос, он попросил
передать привет и плитку шоколада Клаве из обувного отдела универмага.
Зная, что подобные поручения я выполняю без энтузиазма, Гриша льстиво
добавил, что тут же, немедленно отнесет Монаху миску объедков. Дебелая
девица с коровьими глазами равнодушно отнеслась к привету, чуть оживилась
при виде шоколада и абсолютно некстати стала знакомить с рыжим детиной,
оказавшимся ее мужем. Детина с крайней подозрительностью меня осмотрел,
принял, очевидно, за благодарного покупателя и не без сожаления отпустил с
небитой физиономией. Любвеобильный Гриша не впервой втравливает меня в
подобные приключения, но на сей раз я поклялся, что больше этого не
повторится.

Размышляя на эту тему, я вышел из универмага и попридержал дверь, пропуская
элегантно одетую даму, лицо которой показалось мне знакомым. Дама
улыбнулась, сказала, что в универмаг, по слухам, завезли японские чайные
сервизы, - и я узнал Любовь Григорьевну.

Его величество Случай! Я уже говорил вам когда-то, что верю в него и
отношусь к нему с величайшим уважением. Меня не раз упрекали, что такой
темный фатализм недостоин интеллигентного человека (очень мы любим называть
себя интеллигентами, будто сие звание выдается вместе с дипломом), однако
на занимаемой позиции я стою твердо и сбить с нее никому себя не даю. Не
позвони я Грише, не приди ему в голову блажь отблагодарить (за мой счет)
Клаву из обувного отдела, я не встретил бы Любовь Григорьевну и многое в
этом повествовании сложилось бы по-иному.

В каракулевом пальто, норковой шапочке и сапожках на высоком каблуке Любовь
Григорьевна неузнаваемо похорошела и помолодела, о чем я доложил ей с
приличествующим сему поводу восхищением. Любовь Григорьевна не без
удовольствия заметила, что баба есть баба и одежда для нее наиважнейшее
дело; оказываясь дома, она всегда хоть на короткое время рядится в павлиньи
перья, благо заботиться, кроме, как о самой себе, ей не о ком, на что еще
деньги тратить.

Сервиз Любовь Григорьевна купила, пригласила меня обмыть покупку, и я шел с
ней, томимый, как пишется в изящной литературе, неясными предчувствиями.
Волокитой, несмотря на полную свою свободу, я не был, но и в святоши не
записывался, будь что будет - слава богу, уже совершеннолетние. Любовь
Григорьевна с кем-то здоровалась, на нас поглядывали, перешептывались, но
раз ее это не смущало, то меня и подавно. Она улыбалась каким-то своим
мыслям, скуластое лицо ее разрумянилось, тяжелые серьги подрагивали в такт
шагам. Нет, в самом деле вполне интересная женщина, и никаких ей не сорок с
лишним, гораздо моложе.

Однокомнатная квартирка на первом этаже была просто, но уютно обставлена,
для повседневного жилья, пожалуй, слишком уютно и чисто, как в номере
порядочной гостиницы. На стенах висело множество фотографий в рамках -
корабли в море, старики - родители, наверное, мужчины в морской форме; а
вот и сама хозяйка, юная и черноглазая, склонила голову на плечо надменному
вихрастому моряку. У меня от неожиданности екнуло сердце: уж не молодой
Чернышев ли? Те же тонкие губы, нависший хищный нос, глаза с их
неистребимой насмешкой.

Я покосился на Любовь Григорьевну, которая накрывала на стол.

- Что, не похожи? - не глядя на меня, поинтересовалась она. - Давно это
было, сто лет назад. Неужто не знали?

Любовь Григорьевна позвала за стол.

- Селедочка, кальмары с майонезом, салатик, кушайте, Павел Георгич, не
стесняйтесь, - сказала она. - Первого, извините, не будет, а на второе
терпуг с картошечкой в духовке томится, еще с полчасика. Люблю дома
готовить, на камбузе от машины вибрация сильная, очень от нее устаю. Может,
водочки хотите?

- А капитан не узнает? Спишет ведь на берег с волчьим билетом.

- Сегодня бы ему пол-экипажа списать пришлось, - улыбнулась Любовь
Григорьевна. - А вот утром снова по каютам будет шастать, его не обманешь,
и трюм обшарит, все укромные местечки знает.

- Ну, утром я дома буду. Вечером уезжаю.

- Покидаете нас? - огорчилась Любовь Григорьевна.

- На денек, послезавтра вернусь.

- Вряд ли Архипыч будет вас ждать, - засомневалась Любовь Григорьевна. - Не
в его правилах. Он однажды самого начальника управления на берегу оставил,
тот на час опоздал, а уж вас...

- Так ведь мы здесь три-четыре дня простоим, - забеспокоился я. - Сам
Чернышев мне сказал, что раньше портнадзор не выпустит.

- Поня-тно... - Любовь Григорьевна достала водку, налила мне и,
поколебавшись, себе. - Вы уж меня не выдавайте, на десять утра отход
назначен.

- Точно?

- Уж кто-кто, а повар знает, без меня-то он в море не выйдет!

- Хочет от меня избавиться, - констатировал я. - Почему?

- У себя спросите. Чем-то, значит, ему не угодили. Я задумался. Первая
мысль - послать Чернышева к дьяволу и уехать домой, не на нем свет клином
сошелся. Тигроловы в тайгу приглашают, в южные моря на
научно-исследовательском судне можно пойти, давно договорено... А что меня
ждет на "Дежневе"? Сплошная нервотрепка, неизбежное общение с этим "хромым
чертом", который неизвестно чего хочет и уж, во всяком случае, потерял ко
мне интерес... Когда я ему на хвост наступил?

- Оставайтесь, Паша, - с неожиданным дружелюбием сказала она. - Не знаю,
как Алексею, а нам вы нравитесь, спокойный такой, положительный, и девочки
на вас не жалуются. У него, у Алексея, семь пятниц на неделе, назавтра сам
пожалеет, что выпроводил.

- Остаюсь! - решил я. - За вашу удачу, ваше счастье, Григорьевна.

- Люба, - поправила она. - Григорьевнами старух кличут.

Мы чокнулись, выпили.

- Остаюсь, - повторил я. - Странная штука жизнь, Люба, если бы не наша
случайная встреча, на "Дежневе" одним пассажиром стало бы меньше. Хорошо
это или плохо?

- А вот этого никто не знает, какая судьба выпадет.

- И хорошо, что не знает, упаси бог - знать свое будущее!

- А чего бояться? - беспечно возразила она. - Хуже смерти ничего не будет.
Каждый день жизни, Паша, это человеку подарок, а кто того не понимает,
пусть себе трясется, как бы чего не случилось. От таких думок цвет лица
портится, а это единственное, что у меня осталось.

- Вы умная и красивая женщина, Люба, - с чувством сказал я. - У вас глаза
хороши, и руки, и фигура совсем девичья.

- Ой, только не влюбитесь. - У нее в улыбке задрожал подбородок. - Своих
девчонок, Раису и Зину, я учу, чтоб ни одному мужику, хоть самому
распрекрасному, в море не верили. Вот когда в порту за тобой бегать будет и
с ума по тебе сходить, тогда прислушайся, а в море - ни-ни, пусть в ногах
валяется и криком кричит, ни-ни! Это, говорю я девочкам, не душа в нем
кричит, а зверь. Какая ему вера?

- Справедливо, - согласился я. - И слушаются?

- Какое там! Необожженные они еще, зеленые. По Райке четвертый помощник
сохнет, уже расписаться договорились, а ей теперь новенький этот,
красавчик, да вы знаете, Федя, голову кружит, да и сам Корсаков не брезгует
ручку повыше локтя чмокнуть. А Зинка и вовсе дура, ошалела от жадных глаз.
Это для меня урок пройденный, а они, считай, в первый класс пошли... Можете
закурить, если желаете, и меня угостите, я тоже иногда балуюсь.

Мы закурили.

- И для меня тоже пройденный, - неожиданно для самого себя сказал я. Обычно
на эту тему я ни с кем стараюсь не говорить.

- Я только вчера узнала, что Инна Крюкова ваша жена.

- Бывшая, - поправил я.

- Красивая... У нас все девки ей завидуют, мужики, чтоб поглазеть, у
телевизоров торчат. Вот узнали бы, что ее муж здесь сидит!

- Бывший, - терпеливо поправил я, и мы невольно заулыбались. - Еще по
одной, Люба?

- А за что будем пить?

- Чтоб прошлое нас не тревожило, ни вас, ни меня.

- А зачем тогда жить? - просто, но со скрытой горечью спросила она. -
Позади - годы, впереди - денечки. Вы-то любите еще?

- Отвык.

- И я отвыкла. - Она подошла к стене, сняла фотографию, положила на стол. -
Я правду говорю - отвыкла. Вы и в самом деле не знали? Удивительно, что вам
не насплетничали, нам уже пятнадцать лет косточки перемывают, а был Алеша
мой жених, только и всего. И не он от меня, а я от него ушла!.. - И с
гордостью добавила: - От меня еще никто не уходил, сама бросала.

Она повела плечами, серьги звякнули, а раскосые черные глаза вдруг стали
жесткими. "Да, от тебя по своей воле, не очень-то уйдешь", - подумал я.

- Дура я тогда была, молодая, - продолжала Любовь Григорьевна. - Он мне в
море предложение сделал, когда любая замухрышка кажется мужику королевой.
Слова красивые говорил, а он ведь умный, кого хошь заговорит, вот я и
развесила уши, поверила. И только на берег сошли и заявление подали, он
из-за Марии голову потерял, да и не он один, за ней целое стадо бегало.
Другая б скандалила и письма писала, а я сама, - она улыбнулась, вздохнула,
- балованная была, забрала из ЗАГСа заявление, разорвала и ему послала -
мой свадебный тебе подарок. Ох, и извелся Алеша, то меня порывался вернуть,
то Марию караулил, как школьник. Как узнал, что она Чупикова выбрала, пошел
в рейс, напился и посадил пароход на камни, год на буксире без диплома
палубу драил. А Мария, что за самого молодого капитана не хотела идти,
прибежала на буксир к матросу - к несчастненькому, из-за нее пострадавшему.
С той поры я ее и зауважала... Вот вы смотрите на меня, глаза добрые,
жалеете небось, а вы не жалейте, все получилось так, как надо: не пара я
ему. Он не очень-то добренький, и я не сахар, он говорит - белое, я -
черное, он - слово, я - два, не сегодня, так завтра бы ушел, мы с ним -
случайные... Ой, забыла!

Она побежала на кухню и вернулась с противнем.

- Успела, - весело сообщила она. - На камбуз я никого не пускаю, там
разболтаешься - двадцать мужиков без обеда оставишь, а голодные они злые,
волками смотрят. Кушайте, Паша, зелень берите, еще летом заготовила, а
рыбка свежая, Птаха утром наловил. Вот кому повезло, так это его учителке,
он ведь тоже непьющий, таких у нас по пальцам считают. Алеша - тот большой
любитель был, да Мария с него зарок взяла - ни капли. Всякий Алеша бывает:
и хороший и плохой, а уж если сказал слово - как ножом отрезал. Пятнадцать
лет с ним плаваю, а ни разу не видела, одну воду шьет да квас.

- Пятнадцать лет? - пробормотал я.

- Ну, как они поженились, я, конечно, ушла, а через год вернулась, когда с
Колей, его боцманом, расписались. Мужик был стоящий, если трезвый - никого
другого не надо, только водка его погубила, двух лет не прожили, дала ему
отставку. И второму на дверь указала - за такое же дело. И хватит с меня,
больше я с вашим братом всерьез не играю, мне и одной хорошо, сама себе
хозяйка, и пьяных рыл не вижу, и чужие порты не стираю. Захотела шубку -
присмотрела и купила, пришла блажь Москву посмотреть - села и поехала,
встретила умного человека - в гости пригласила, и ни перед кем мне
отчитываться не надо. Ох и разболталась я, Паша, хороша хозяйка, ничего не
едите! Еще маленькую для аппетита?

- За вас, Люба, и за вашу удачу.

- Хорошо, спасибо.

- Если б это не звучало глупо после водки, я бы сказал, что очень вас
уважаю.

- А вы говорите, - она засмеялась, - мы, бабы, любим комплименты, можете
еще про руки-глаза повторить, если хотите. А правда, я еще ничего? Я ведь
за собой слежу, мне еще до пенсии... а вот это уже необязательно, да?.. И
это необязательно... - Она легонько отвела мою руку. - Уж вы-то не похожи
на Федю, которому все равно кто, лишь бы юбка была... А Жирафик у вас
забавный, - она улыбнулась, - как я его пожалею, сразу краснеет и начинает
про свою жену рассказывать, какая она у него заботливая и славная. Пейте
компот, домашний. Не обиделись на меня, Паша?

- Ничуть, - со вздохом сказал я. - Хотя, признаюсь, меня больше бы устроил
другой десерт.

Мы рассмеялись.

- Не все сразу, - лукаво сказала она, - этак вы и всякое уважение ко мне
потеряете. У нас рано темнеет, Паша, не заблудитесь?

Я сердечно поблагодарил за гостеприимство и стал прощаться.

- Выдам вам секрет, Паша, - уже в коридоре сказала она. - Жалеет Архипыч,
что взял вас, не любит он, когда выносят сор из избы.

Темнело, тротуар был скользкий, и я шел осторожно. Из-за угла показалась
знакомая долговязая фигура, я отпрянул в сторону.

- Будьте любезны, - послышался голос Баландина, - здесь нет таблички, это
дом номер З?

Прохожий подтвердил, и Баландин, потоптавшись, двинулся к подъезду, из
которого я только что вышел.

Эх ты, Жирафик!

ИЛЬЯ МИХАЙЛОВИЧ

Баландин явился в пять утра, сразу улегся спать, и к завтраку я его не
будил. Увидев меня в кают-компании, Чернышев чуть усмехнулся, но ничего не
сказал. Я даже был разочарован - так мне хотелось насладиться его
растерянностью: на сей случай я заготовил парочку язвительных, в его стиле,
экспромтов. Но ему было не до меня, так как он затеял с Корсаковым длинный
квалифицированный разговор о бункеровке, балласте, пресной воде и прочем,
из которого я понял, что ради остойчивости продолжать эксперимент следует с
полными топливными и водяными танками, а в случае необходимости заполнять
их забортной водой. Вообще, когда речь заходила об остойчивости, Чернышев
слушал очень внимательно, не скрывая, что в теории этого предмета познания
Корсакова несравненно превосходят его собственные. Говорили они деловито и
вполне миролюбиво, и мы старались им не мешать.

Когда, прихватив термос с чаем для Баландина, я вернулся в каюту, он
брился. В ответ на мое приветствие он что-то хрюкнул, затем стал суетиться
и делать массу ненужных движений. Уши его пылали, как у провинившегося
школьника. Оставленная мне вечером записка: "По приглашению знакомого буду,
возможно, ночевать в поселке" - валялась, скомканная, в корзине как
ужасающая улика. Я не отказал себе в удовольствии осведомиться, хорошо ли
он отдохнул, и этот далеко не простой вопрос оказал на Баландина
потрясающее действие. Он в отчаянии провел два раза по лысине и, совершенно
убитый сознанием своего грехопадения, трогательно простонал: "Паша, вы все
знаете, вы теперь нас презираете, Паша?"

Я расхохотался и совершенно искренне заверил, что испытываю к ним самую
дружескую симпатию, и если никаких других заверений не требуется, на этой
теме можно поставить точку. Баландин просиял и посмотрел на меня с такой
благодарностью, что мне снова стало смешно. Воистину взрослое дитя! Готов
дать голову на отсечение, что такое приключилось с ним впервые в жизни.

- Паша, - торжественно произнес он, - Любовь Григорьевна... - Он крякнул и
не без усилия поправил себя: - Люба мне рассказала, как бесцеремонно
поступил с вами Чернышев. Это не делает ему чести, Паша, но я очень рад,
что вы нашли в себе силы остаться. Льщу себя надеждой, что вы об этом не
пожалеете и соберете оригинальный материал для будущей повести.

- Какой там повести - для серии очерков.

- Разве? Мне казалось, что вы замахнулись на большее. Дерзайте, Паша, запас
высоты у вас имеется, судя по вашей книжке. У меня есть знакомый писатель,
он тоже начинал с очерков, а теперь издает толстые книги; правда, очерки
его были интереснее... Я очень рад, что вы остались, мне без... - Он
щелкнул пальцами. - Я к вам привык, в моем возрасте привычные связи рвутся
трудно, а новые завязываются еще труднее.

- В термосе чай крепкий. Хотите?

- С удовольствием, - обрадовался Баландин. - Рая очень милая девушка, но
ворчит, когда опаздываешь к завтраку. - Он налил в стакан чаю, открыл пачку
печенья и присел, явно располагаясь к беседе. - Чернышев, Паша, нелегкий
человек, но зато с оригинальным умом и своеобразным, не лишенным иронии
отношением к людям. Мне такие встречались, похожим был мой первый
заведующий кафедрой, известный ученый: он зачастую бывал груб и циничен,
мне, тогда еще зеленому аспиранту, казалось, что он надо мной издевается и
выставляет на всеобщее посмешище; я бесился, подавал заявления об уходе, в
конце концов, оставался и давно считаю годы, проведенные под его
руководством, наиболее важными в своей научной жизни. "Лучше с умным
потерять, чем с дураком найти", - любила говорить моя мать; незаурядная
личность имеет право на трудный характер. Не стану проводить прямой
аналогии, но Чернышев из людей такого типа. Если не обращать внимания,
закрыть глаза на его недостатки, - кстати говоря, естественные для человека
его профессии, - то обнаружится личность, из общения с которой вы
почерпнете много пользы. Не обижайтесь на него, Паша.

- Вам легко советовать, - проворчал я, - вы здесь нужны, необходимы, а
каково чувствовать себя нежеланным пассажиром и вдобавок курицей?
Согласитесь, не очень-то приятно дожить до тридцати семи лет и неожиданно
узнать, что ты курица, причем с бараньими или верблюжьими мозгами. Лично во
мне это вызывает чувство протеста - быть может, необоснованного, однако...

Баландин прыснул.

- Вас ведь не собираются жарить, - успокоил он, - подумаешь, курица. Ну, и
что из этого? Не дожидайтесь сочувствия от человека, который, перешагнув
через полсотни, стал жирафом. Впрочем, я привык, студенты - за моей спиной,
разумеется, - кличут меня Холстомером. - Баландин весело заржал и стал, в
самом деле, удивительно похож на жизнерадостную лошадь. - Кстати, Паша,
если у преподавателя нет клички - значит, к нему относятся равнодушно. Я
по-настоящему уверовал в свое призвание, когда получил кличку, и вовсе
задрал нос, узнав, что обо мне стали рассказывать анекдоты. Это уже высокая
честь, верный признак известной популярности. Тем, что он вошел в
студенческий фольклор, мой завкафедрой гордился больше, чем многочисленными
званиями и наградами. Забавный народ - студенты, вы не поверите, но я даже
скучаю по ним.

- Вы когда-нибудь ставите на экзаменах двойки? - улыбаясь, спросил я.

- Еще сколько! Сдать мой курс не так-то просто, на экзаменах, Паша, я сею
панику! Если я этих негодяев люблю, это вовсе не значит, что поощряю их
халтурить. Мою кафедру вечно критикуют за высокий процент двоек, ректор со
мной воюет, но вынужден отступать, так как у меня имеется могучий
покровитель - начальник главка министерства. Когда институту нужна помощь,
я звоню Борису и все пробиваю. Боря - мой бывший ученик, ученого из него не
вышло, но администратор - отменный. И его карьера - моя личная заслуга,
поскольку именно я своевременно отчислил его из аспирантуры.

- Он тоже так считает? - засомневался я.

- Представьте себе, да, - подтвердил Баландин. - Борис неоднократно и во
всеуслышание говорил, что только благодаря мне он избежал участи стать
бездарным кандидатом наук. Он умница и великолепно руководит главком, а в
науке был сер и бесцветен. Иной кандидатский диплом скрывает скудный
интеллект так же, как хорошо сшитый костюм - сутулую спину и дряблые мышцы.
Самый умный человек, которого я знаю, не окончил и восьми классов, что не
мешает ему великолепно размышлять и ремонтировать пишущие машинки. Если бы,
Паша, изобрели прибор, измеряющий величину и силу ума, произошла бы
неслыханная переоценка ценностей.

- Отличный сюжет для фантаста! - подхватил я. - Или кинокомедии с Леоновым
в главной роли. Вы меня убедили, хорошо, не буду.

- Что не будете? - не понял Баландин.

- Обижаться на Чернышева, - пояснил я, - тем более что с обиженным
корреспондентом разговор короткий: капризничаешь, куксишься - скатертью
дорога. А мне, Илья Михалыч, понравилась цепочка ваших размышлений, о
себе-то вы и не рассказывали никогда.

- Исповедуйся вашему брату, - проворчал Баландин, - потом такое о себе
прочитаешь...

- Бывает, - согласился я, - в отдельных нетипичных случаях.

- Вам я верю, Паша, - с некоторой торжественностью изрек Баландин. - Вы не
из тех, кто...

- ... врет как сивый мерин, - закончил я. - Надеюсь, что так оно и есть. К
тому же Виктор Сергеич мудро и красиво заметил: "Мы недостаточно знакомы,
чтобы не доверять друг другу".

- Слишком красиво, - неодобрительно сказал Баландин. - Бойтесь афоризмов,
Паша, они игра поверхностного ума и более подходят ораторам, чем
мыслителям. Разумеется, - спохватился он, - я вовсе не имею в виду
Корсакова, который представляется мне умным человеком и интересным
собеседником. Уже одно то, что он смело прервал многообещающие лабораторные
испытания ради натурных...

- А вы? - поинтересовался я. - Давно хочу об этом спросить: вот вы, Илья
Михалыч, профессор, доктор наук, у вас студенты и аспиранты - почему сами
пошли в экспедицию, а не послали кого-нибудь?

Баландин широко улыбнулся.

- Помните, я чуть не подпрыгнул, когда Чернышев признался, что полез в
шторм из любопытства? Вот и я пошел в море: поглазеть. Ну а если шире -
хотелось самому проверить порошок и эмаль, я ведь этими штучками восемь лет
занимаюсь. До смерти хотелось, Паша, своими глазами увидеть, проверить и
убедиться. Зато теперь я знаю, что с порошком грубо ошибся, не годится он
на море, а вот на эмаль, не стану лукавить, очень надеюсь. Если
окончательно подтвердится, что адгезия льда к ней минимальна, я вернусь
домой, Паша, с высоко поднятым носом. Разве этого мало?

- Много, - заверил я. - Ребятам нравится, что вы легко признали ошибку с
порошком, думали, что вы полезете в бутылку и будете настаивать.

- Ну, легко не то слово, - сказал Баландин, - мне было очень даже обидно,
ведь на суше порошок зарекомендовал себя совсем неплохо. Но если уж быть
честным до конца, друг мой, сия неудача не из тех, о которых долго
скорбишь. По большому счету, наши с вами ошибки - это ошибочки, мелкие
уколы самолюбия; настоящая, огромная ошибка, достойная статьи в
энциклопедии, по плечу только гению - вспомните хотя бы Роберта Коха с его
туберкулином или "Выбранные места из переписки с друзьями" Гоголя. -
Баландин оживился, чувствовалось, что размышлять на эту тему ему интересно.
- Впрочем, гению труднее всего, он слишком одинок, потому что всегда идет
против течения: в истории человечества не было ни одной гениальной идеи,
которую сначала не подняли бы на смех и не осыпали оскорблениями, ибо
каждая новая идея раздражает своей дерзостью и вызывает ненависть к ее
создателю. Поэтому в личной жизни гениальные люди чаще других бывают
несчастны. Но когда гений умирает и рожденная им идея начинает свое
победоносное шествие, люди спохватываются и вспоминают лишь о том, что он
сделал для человечества, а не о том, в чем ошибался, с кем жил и какие
черты его характера были несносны для окружающих. Меня коробит, когда иные
исследователи выкапывают интимные письма великого человека и с энтузиазмом,
достойным лучшего употребления, перетряхивают давно остывшее постельное
белье... Паша, я очень отвлекся, верный признак старческой деградации, как
в рассказе Марка Твена "Старый дедушкин баран"; мы говорили об ошибках: так
вот, мое отношение к ученому во многом определяется тем, как он их
признает. Ошибки цементируют наш опыт, их не надо бояться, они, если
хотите, необходимы, ибо развивают способность к сомнению - нужно лишь
своевременно их осознать. Иначе - крах. Это необычайно важно, Паша: если
человек упорствует в своих ошибках и даже норовит превратить их в победы,
он безнадежен, нет веры ни ему лично, ни его работе. И в этой связи на меня
произвело большое впечатление, что Чернышев безоговорочно признал
ошибочность, неточность своего маневра: в тех обстоятельствах - вы,
конечно, помните, что страсти на обсуждении легко могли вспыхнуть - не
всякий решился бы на это. За такую принципиальность и самокритичность я
готов даже простить ему чудовищный выпад по адресу моего носа.

- Какой выпад?

- Он заявил, что таким носом можно расщепить атомное ядро! - Баландин
оглушительно заржал и, вытерев слезы, пояснил: - Это когда я на мостике
чуть не вышиб окно.

- Грубиян! - не очень искренне возмутился я.

- Ерунда, - отмахнулся Баландин. - Мой нос послужил темой для острот не
одному поколению студентов. Пусть смеются, лучшей разрядки не придумаешь.
Знаете, что я заметил? Человек без чувства юмора не способен к научной
работе, ему не хватает воображения и критического отношения к себе. Юмор -
великая штука, Паша, если человек обижается на шутку, он либо глуп, либо
тщеславен, либо то и другое. В смехе есть нечто такое неуловимое,
возвышающее нас над рутиной повседневной жизни. Представьте себе мир, из
которого исчез юмор, - это была бы катастрофа, сравнимая с той, как если бы
исчезло трение. Я вовсе не собираюсь идеализировать нашего капитана, но
ценю его, в частности, за то, что он любит шутку и не становится в позу,
когда сам оказывается ее объектом. Ну а крепкие словечки - вы больше меня
видели, Паша, и лучше знаете, как говорят, глубинку: без них, как без
смазки, наши подшипники срабатывают со скрипом... Чувствуете, качнуло? Мы
отходим от причала. Паша, если б вы знали, как я не люблю качку...

- Ванчурин пообещал дня два штиля, - обнадежил я. - Корсаков огорчился,
обледенения-то не будет, а Федя тут же отреагировал в своей манере: "Ай-ай,
как не повезло, Виктор Сергеич, снова солнышко! Что ж, придется героически
загорать".

- Федю можно понять, - сказал Баландин, - ему-то обледенение ни к чему:
орден не дадут, зарплаты не прибавят, одна морока и острые ощущения, в
каковых ни он, ни его товарищи абсолютно не нуждаются. Со своей колокольни
ему открывается именно такая правда. А между тем колокольня на судне одна:
капитанский мостик. Обзор оттуда наилучший, и решения принимаются только
там.

-- Иной раз мучительные, - припомнил я. - "Морально-этический вопрос", как
говорил Чернышев: имеет ли право капитан во имя науки рисковать жизнью
находящихся на борту людей? Даже если каждый дал подписку о том, что идет в
экспедицию добровольно. Щепетильная ситуация, Илья Михалыч?

- Пожалуй. - Баландин задумался. - Мне это как-то в голову не приходило...
Прививку, о которой он рассказывал, делал-то себе один человек, один - и
себе... Ну а вы что скажете?

- Запутался, - признался я. - Нет у меня еще позиции, что ли. Да и в
отличие от Феди не имею я на нее права - нейтральный пассажир...

Баландин покачал головой.

- Нет у нас здесь башни из слоновой кости, друг мой. Нейтральность
предполагает другую судьбу, а она может быть для нас лишь одна, общая. Вы
меня крайне заинтересовали. Не секрет, что вам говорил тогда капитан?

- Для вас - нет... То ли он проверял, на мне свои ощущения, то ли просто
прощупывал пассажира... Я сказал тогда, что знаю, на что иду, и этим
выразил полное свое согласие с его решением штормовать...

Баландин одобрительно кивнул.

- ... а он, абсолютно для меня неожиданно... попробую припомнить дословно,
смысл, во всяком случае: "Мы ведь не на войне, тебе хорошо - бобыль,
пустоцвет, а Лыкова шесть человек ждут на берегу". Вот вам и "капитанская
колокольня"...

- Когда был разговор? - живо спросил Баландин. - До или после шторма?

- В самом начале.

- И все-таки он пошел на риск! - возбужденно воскликнул Баландин. -
Прививку - себе, вам, Никите, всем! - Он вновь задумался, закурил, забыв,
что мы уже давно повесили табличку: "За курение - под суд!" - Да, ситуация
щепетильная, я бы сказал, даже очень...

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ

В дверь постучали.

- Вот вы здесь сидите и ничего не знаете! - Птаха просунул голову в каюту.
- Давно в цирке не были?

Мы рванулись наверх. По дороге Птаха сообщил, что капитан порта попросил
Чернышева расчистить ото льда бухту, а это зрелище получше всякого цирка,
потому что туда пускают по билетам, а здесь бесплатно.

Не очень, пока что, понимая, мы выбрались на бак, откуда доносился сочный
смех Корсакова. Никита стрекотал кинокамерой, а по бухте, усиленный
динамиком, гремел голос Лыкова:

- Ни уклейки вам, ребята, ни хвоста!

Разобравшись, в чем дело, мы стали свидетелями редкостного спектакля. На
залитом утренним солнцем льду бухты мирно пристроились у лунок человек
двести любителей-рыболовов.

- ... все наши, но одно дело - тралом в море, а другое - на удочку, -
комментировал Птаха. - Клюет здесь трам-тарарам, не успеваешь вытаскивать!

Дав предупредительный гудок, "Семен Дежнев" начал разгонять лед.

- ... его сейчас нужно ломать, пока он слабый, - продолжал Птаха. - Топай,
топай, кореш!

Лед расползался. На баке стоял хохот: сбежавшиеся "на цирк" матросы
подавали советы отчаянно сквернословящим любителям рыбалки. Одни грозили
судну кулаками, другие с проклятиями подхватывали деревянные чемоданчики и
бежали к краю бухты, а третьи, сидя к нам спиной, мужественно не обращали
на приближающееся судно внимания до тех пор, пока лед не начинал плясать
под их ногами. Один из них, самый упорный, демонстративно вытащил из
кармана клок ваты и сунул в уши.

"Семен Дежнев", который и так шел на самом малом, остановился в нескольких
метрах. На крыло мостика из рулевой рубки выскочил Чернышев и проорал в
мегафон, образно именуемый "матюгальником":

- Птаха, спусти шторм-трап и прочисть этому барану уши!

- Как бы не так, - ухмыльнулся Птаха. - Для тебя он, может, и баран, а для
нас, вознесенских, Сан Саныч, директор ресторана. Филя, доложи Архипычу,
пусть сворачивает.

Выслушав донесение Воротилина, Чернышев что-то ему сказал, спустился с
крыла на палубу и торжественно прохромал на бак.

- Сан Саныч! -- приторно вежливым, даже елейным голоском обратился он к
застывшему над удочкой рыболову. - Как клюет?

Сан Саныч не шелохнулся.

- Наверное, плохо слышит, - проворковал Чернышев, и неожиданно рявкнул: -
Полундра! В ресторане ревизия!

Не оборачиваясь, Сан Саныч сплюнул в лунку. Чернышев щелкнул пальцами,
подавая знак Воротилину, и за борт с шипением полетела дымовая шашка.

- Выкурили, - удовлетворенно констатировал Чернышев, когда Сан Саныч,
окутанный клубами дыма, позорно бежал. И крикнул вдогонку: - За порциями
проследи, за порциями, мошенники у тебя на раздаче!

Заглушая гудками проклятия по своему адресу, Чернышев быстро разогнал
остальных рыболовов, победно протрубил на прощание, и "Семен Дежнев" вышел
в открытое море.

На сей раз прогноз Ванчурина не оправдался: во второй половине дня,
подгоняемые ветром, налетели тучи и пошел дождь со снегом, а затем море
разволновалось, температура воздуха резко упала, и началось обледенение.

- Зимняя муссонная циркуляция... - обескуражено оправдывался Ванчурин. -
Восточная периферия мощного азиатского антициклона...

Ванчурин был, пожалуй, лучшим синоптиком Дальнего Востока и ошибался, как
утверждали моряки, один раз в году, и то в високосном.

- Тот случай, когда за ошибку объявляют благодарность, - успокаивал
Корсаков расстроенного Ванчурина. - Алексей Архипыч, предлагаю поощрить
синоптика!

Мы собрались в салоне для обсуждения следующего этапа эксперимента. По
плану это мероприятие довольно громко именовалось "теоретической
конференцией", но материала для докладов накопилось пока что мало, и было
решено просто обменяться мнениями - "потрепаться на научные темы", как
выразился Никита.

Последними, замерзшие и обветренные, явились в салон Ерофеев и Кудрейко.

- Опаздываете, теоретики, - проворчал Чернышев. - Начнем с вас, пока не
разморило в тепле.

- На палубе все еще полужидкая каша, а на такелаже слабый лед, - бодро
сообщил Ерофеев. - Мы с Алесем, пораскинув своим скудным умишком, пришли к
выводу: пока продолжается забрызгивание, лед будет образовываться медленно.
Запиши крупными буквами, Никита, для вечности.

- Архимеды, - уважительно сказал Никита. - Неужели