ибирать,
погуляйте где-нибудь, а то, знаете, девка она хотя и простая, а так и
хочется ее пожалеть, сказать ласковое слово. Мы, мужики, вообще ведь народ
к бабе отзывчивый и жалостливый, особливо в море, когда на нее одну нас
чертова дюжина.

- Спасибо, учту, - с ледяной вежливостью сказал Корсаков.

- Вот и хорошо, - весело продолжил Чернышев, - а то Рая похвасталась, будто
вы ей линию жизни по ручке гадали и большую удачу от шатена посулили. А
Гриша-то Букин - блондин! Вот у Раи головка закружилась: а кто он, этот
шатен? Может, Паша, или Федя Перышкин, или, не смейтесь, вы? А девка - она
ведь дура, она ошибиться запросто может, Виктор Сергеич, это мы не из
лабораторных испытаний, а из практики нашей быстротекущей жизни усвоили.
Так что вы уж лучше это... Никите погадайте.

- Мне этот разговор неприятен, Алексей Архипович, - сказал Корсаков. -
Переходите к главному.

- Э-э, дорогой Виктор Сергеич, самое главное на корабле - это и есть так
называемые пустяки... Спасибо, Паша, теперь чаек в самый раз. Только
заварку, Паша, нужно выдерживать ровно восемь минут, а если семь или девять
- уже не то. Приходи, научу, век благодарить будешь! Да, именно пустяки,
Виктор Сергеич: кто-то не так на тебя посмотрел, не то слово сказал,
радиограмма от жены с недомолвкой, щи пересолены - глядишь, и все пошло
наперекосяк. С виду рыбак - гранит, кувалдой не расшибешь, а на самом деле
- ну, просто ребенок, такой ранимый и обидчивый.

- Особенно если обозвать его индюком или развеселым верблюдом, - не
выдержал я.

- Правильно, Паша, вот что значит профессиональная наблюдательность! -
восторженно подхватил Чернышев. - Абсолютно недопустимые вещи, как услышишь
подобное - сразу ко мне! Ладно, вас, ребята, конечно, интересует, что я
подслушал под вашей дверью. Сразу оговорюсь, - Чернышев поднял кверху
палец, - невольно, но с большим интересом и даже глубоким сочувствием.
Первая мысль: а как бы я сам себя чувствовал, если б меня отдали под
начало, скажем, Птахи? Да я бы на стенку полез! Так и вам, должно быть,
неприятно и унизительно плавать под началом капитана, стыдно сказать, без
ученой степени! И, осознав это, я тут же, не сходя с места, сложил бы с
себя полномочия, если б не одна подспудная мысль: ни хрена вы пока что в
обледенении судов не понимаете. Оверкиль модели в бассейне, Виктор Сергеич,
так же похож на оверкиль в море, как вот этот спитой чай на изъятый у вас
коньяк. И дай вам волю, вы сослепу такого наколобродите, что сами за
варягами побежите. Не скажу, что вам здорово повезло с начальником
экспедиции, но раз уж бог или черт связал нас одной веревочкой, скрипите
зубами и терпите.

- Вот это другое дело! - с живостью воскликнул Корсаков. - Этак мы с вами
до чего-нибудь и договоримся. В одном лучше разбираетесь вы, в другом мы...
Главное - установить полное взаимопонимание, воз у нас, в конце концов,
один, и тащить его мы должны вместе и в одну сторону. Однако не скрою,
некоторые ваши действия вызывают столь решительный протест, что я, простите
за откровенность, даже подумал, не пора ли выйти из игры.

- Какие действия? - порывисто спросил Чернышев.

- Пожалуйста, перечислю. Над экспериментом профессора Баландина с порошком
вы изволили в открытую посмеяться - это раз; предложенную Ерофеевым формулу
определения количества льда на судне обозвали шаманством - это два;
проводившиеся лабораторные испытания квалифицировали как цирковой трюк -
это три; оскорбительные клички - четыре. Если обидел, извините великодушно.

- Извиним его, Паша? - Чернышев подмигнул, - Только зря лукавите, Виктор
Сергеич, мы-то с вами знаем, что из игры выходить вы никак не намерены,
поскольку сие не входит в ваши планы... Это раз. Баландина я предупреждал,
что затея с порошком пустая, непременно смоет его в море - два. Формула
Ерофеева слишком громоздкая, пока по ней определишь количество льда, судно
утонет - три. Насчет циркового трюка - не очень, согласен, удачная шутка,
высказанная, однако, наедине, - четыре. Что же касается кличек, то перед
Пашей я извинился, а за экипаж не волнуйтесь, мои ребята сами за себя
постоят. Удовлетворены?

- Не совсем. - Корсаков, как мне показалось, был слегка озадачен. - Я прошу
нас подумать вот о чем, Алексей Архипыч. Не веревочкой мы связаны, а одной
цепью скованы, извините за высокий штиль. Но о каком взаимопонимании может
идти речь, когда люди от вас шарахаются? Если вынужденное безделье так
влияет на ваше настроение...

- А, бросьте эти дамские штучки. - Чернышев скривился, встал. -
Шарахаются... безделье... настроение... Но девочки. Значит, дела такие:
получено штормовое предупреждение, к ночи тряхнет. Приглашайте после ужина
науку, обсудим, как и что.

- Какое ожидается волнение? - спросил Корсаков.

- Баллов девять, и ветер норд-вест, то, что надо, - ответил Чернышев. -
Материковые ветры здесь самые холодные. Готовься, Паша, материальчик тебе в
руки плывет, строк на тысячу!

Чернышев ухмыльнулся, пошел к двери, но вдруг остановился и как-то странно
на нас посмотрел.

- А настроение действительно хреновое, - сказал он. - SOS перехватили. В
ста пятидесяти милях обледенел и перевернулся японский траулер.

ПРОВЕРКА БОЕМ

Я уединился в каюте и заполнял блокнот. Завидую людям с хорошей памятью!
Грише Саутину и записывать ничего не надо - через год почти слово в слово
воспроизведет любой слышанный им разговор. Я же на память не надеюсь, она у
меня посредственная: не запишу - на другой день половину забуду, не смысл
разговора, конечно, а нюансы, словечки, от которых и зависит та неуловимая
вещь, именуемая художественным впечатлением. А иной раз часами мучаюсь,
пытаясь вспомнить кем-то рассказанный и намертво ускользнувший из памяти
случай: какой сюжет пропал! Но записывать на людях никак не могу, что-то в
этом есть неделикатное, губящее всякую живость, непринужденность общения
иной раз, самой жизнью режиссируемая, развертывается перед тобой сцена
высокого накала, страсти кипят, характеры сшибаются, а ты, счастливый
свидетель, весь в напряжении хотя бы смысла не упустить, доподлинно зная,
что бесценные детали наверняка от тебя уплывут. И такое страдание из-за
этого испытываешь, какое бывает только во сне, когда мимо тебя проходит
счастье, а ты в беспричинной скованности не в силах протянуть к нему руку.

Итак, я, торопясь, записывал впечатления дня. Качать стало заметно сильнее;
до сих пор мне доводилось плавать на более крупных судах, где качка всерьез
беспокоила лишь в сильный шторм, а нашу скорлупку и при семи баллах болтает
так, что не очень привычный мореплаватель пардону запросит. То ли еще будет!

Если без ложной скромности, я себя кое в каких делах проверил и
самоопределился так: в первые не лезу, из общей массы не выделяюсь, но и
паниковать не паникую; словом, не храбрец, но вроде бы и не трус.

Но от последних слов Чернышева у меня мороз по коже прошел! И Корсаков
чуточку в лице изменился, самую чуточку - но все-таки изменился. Мне даже
показалось, что в тот момент ему было наплевать и на личную обиду, и на
субординацию, и на разные другие неприятные вещи, высказанные Чернышевым,
поскольку все это вдруг оказалось мелко и ничтожно по сравнению с гибелью
людей рядом с нами, причем в ситуации, в которой вот-вот можем оказаться мы
сами. Впрочем, это я думаю за Корсакова, он, возможно, испытывал что-нибудь
другое, хотя вряд ли: по моему наблюдению, общая для всех опасность
вызывает у людей похожие чувства, разве что один владеет собой лучше, а
другой хуже, и на его лице все отражается. В опасности мне приходилось
оказываться несколько раз, и на поверку выходило, что тревога за жизнь,
осознанная или подспудная, была у всех; об этом говорит хотя бы то, что
выход из опасности вызывал всеобщее облегчение, улыбки и смех, иные при
этом бравировали, другие вели себя сдержаннее, но равнодушным не был никто.

Я вдруг всей шкурой осознал, что происходившее до сих пор было ничего не
значащей суетой, вроде отработки парадного шага и козыряния у десантников,
которых сбрасывают во вражеский тыл; я понимал, что такое ощущение во мне
дремало и рано или поздно должно было проснуться, ведь не на морскую
прогулку вышла экспедиция, но все равно впечатление было сильное.
Достаточно было представить себе барахтающихся в ледяной воде японских
рыбаков... Да нет же, они и выпрыгнуть в море не успели, в том-то и штука,
что судно переворачивается неожиданно... И записки Чернышева читал, и со
многими очевидцами на эту тему беседовал, но одно дело читать и беседовать,
и совсем другое - точно знать, что скоро ты сам окажешься очевидцем, и это
тебе предстоит неизбежно, поскольку именно ради того, чтобы стать
очевидцем, ты и вышел в это холодное море.

Как всегда в таких случаях, я почувствовал в себе ту приподнятость, какая
бывает в предвкушении больших событий: не зря же мы родились на божий свет!
В нетерпении я спешил зафиксировать возникающие ощущения и сокращал слова
до такой степени, что вряд ли кто другой мог бы эту скоропись прочесть.

В борт с силой ударила волна, и моя шариковая ручка, словно следуя ее
повелению, вычертила на листке бессмысленную кривую. Другая волна
приподняла судно и бросила его вниз, третья снова врезала по борту -
видимо, мы шли лагом и разворачивались. Проверив, закреплены ли в
кронштейне и гнездах графин с водой и стаканы, убрав все, что может падать
и разбиться, я решил было выбраться наверх, но тут в коридоре что-то
прогромыхало и в распахнувшуюся дверь на четвереньках вполз Баландин. На
его лбу полыхал свежий фонарь, но лицо, сверх ожидания, светилось
широченной, до ушей, улыбкой.

- Впадаю в детство! - усевшись с моей помощью на стул, возвестил он. -
Представляю, что творилось бы на кафедре, если бы ее заведующий явился в
таком виде!

Баландин радостно заржал, замахал руками, приглашая меня присоединиться, и,
сорванный со стула неведомой силой, полетел в мои объятия.

- Да, это была бы сенсация, - согласился я.

- Неужели вы ничего не замечаете, Паша? - Баландин слез с моих коленей и
опять водрузился на стул. - Откройте пошире глаза, друг мой! Разве вы не
видите, что мир изменился и никогда уже не будет таким, как прежде?

- Если вы имеете в виду фонарь, то дня через два...

- Плевать я хотел на фонарь! - заорал Баландин. - Паша, я не укачиваюсь!
Меня лично похвалил сам Птаха! Он сказал, что подарит мне тельняшку! Он...

Баландин снова рванулся ко мне и пребольно боднул головой в скулу. Тут я
уже не выдержал и уговорил его лечь на койку. Кстати, койки в нашей каюте
расположены вдоль киля - важное преимущество, благодаря которому бортовая
качка, самая неприятная, переносится легче.

- Меня прогнали с мостика, - с упоением сообщил Баландин. - Знаете ли вы,
что правильнее говорить: рулевая или ходовая рубка? Это мне сказал Федя, он
сменился и придет с боцманом к нам потравить, что на морским жаргоне
означает побеседовать по душам. А прогнали меня под тем нелепым предлогом,
будто я летаю по рубке, как пушечное ядро, и сбиваю всех с ног!

Баландин с его ржаньем и пылающим фонарем был так смешон, что я невольно
рассмеялся.

- Живы? - в каюту заглянул Птаха.

- Смеюсь, - значит существую! - не унимался Баландин. - Костя, я только что
на вас ссылался, подтвердите, что нам семь баллов нипочем!

- Нам на них... извиняюсь, - подтвердил Птаха. - Тут еще два чудака,
пустить или гнать в шею?

Вслед за Птахой в каюту ввалились Перышкин и Воротилин, которые в последние
дни зачастили к нам в гости - покурить и поиграть в шахматы.

- К ночи, Илья Михалыч, все десять будет, - прокуренным басом сообщил
Птаха. - Так что... как это... тряхнет правильно.

- Не стесняйтесь, - благодушно разрешил Баландин, - приучен, у меня брат
слесарь-водопроводчик. А рыбу в такую погоду не ловят?

- Как штормовое предупреждение, сети, конечно, не забрасываем. А если
неожиданно прихватит... Филя, покажи товарищам свои ладошки.

Воротилин послушно вытянул чудовищных размеров ручищи, настоящие лопаты.

- Вот этими граблями, - продолжал Птаха, - Филя в одиннадцатибалльный шторм
лично перерубил "вожака" и подарил Нептуну на полста тысяч капроновых
сетей. Не от всякого Рокфеллера такой подарок получишь.

- Так приказали ж, - засмущался Воротилин. - Что я, сам, что ли...

- Филя по своей инициативе только в гальюн ходит, - поведал Перышкин. - Он
у нас дисциплинированный, новогодний сон боцмана. Маяк!

- А зачем было сети рубить? - поинтересовался Баландин.

- Когда драпаешь, сапоги на ходу скидываешь, - разъяснил Птаха. - Так
завернуло, что сами еле ноги унесли. Обидно, бочек триста селедки потеряли.

- Они все на селедку считают, - пренебрежительно сказал Перышкин. - Никаких
высших соображений, темнота.

- А ты, бармалейчик, за романтикой в море ходишь? - насмешливо спросил
Птаха.

- Боцман, а остроумный, - с уважением откликнулся Перышкин. - Для меня,
Константин Иваныч, на первом место, конечно, романтика дальних странствии и
преодоление разных трудностей...

- Это я тебе помогу, - пообещал Птаха. - В порту отоспишься!

- ... на втором месте, - продолжал Перышкин, - свежий йодистый морской
воздух, доктор мне его прописал в детстве от коклюша, а уже на третьем,
последнем, месте у нас с Филей деньги, которые мы с Филей в глубине души
презираем как пережиток в нашем сознании. Правда, Филя?

- Смешняк, - ухмыльнулся Воротилин, влюблено глядя на Перышкина. - Это для
тебя пережиток, а мои пацаны осенью в школу пойдут. Близнецы, Васька и
Семка.

В голосе Воротилина прозвучала такая гордость, что все заулыбались.

- Не пойму, как ты их различаешь? - спросил Птаха. - Похожи, как эти... как
две поллитры.

- Не различишь! - с простодушным восторгом подхватил Воротилин. - Даже Лена
путает, ботинки им разные надевает, только они, стервецы, нарочно меняются.

- Раскачивает. - Птаха прислушался к вою ветра. - На промысле, небось,
матерятся в три горла - в укрытие всех уводят, простой. А нам наутро лед
окалывать, трах-тарарах. Слышали, японец перевернулся, "Шохо Мару" по
названию, мы его встречали. Пароход поменьше нашего, ему, небось, и
двадцати тонн льда хватило.

- Нас все-таки спасатель страхует, - напомнил Баландин. - И от берега мы
недалеко, километров двадцать.

- Десять миль, - поправил Птаха. - В шторм, Илья Михалыч, самая надежная
страховка в гавани затаиться. А мы сами к дракону в зубы прем.

- В возвышенных целях науки, - высокопарно изрек Перышкин. - Вот наберем
льду тонн тыщу, и нас с тобой сразу в академики назначат, даже Филе - и
тому дадут полтину на пропой.

- Если б лед языком окалывали, - неодобрительно заметил Птаха, - ты бы в
одиночку за полчаса весь пароход очистил. А вот как будешь махать пешней и
мушкелем, надо посмотреть.

- Так это ж физический труд! - возмутился Перышкин. - А я в душе
интеллигент, мне, может, твою пешню в руки брать противно. К тому же Илья
Михалыч обещал, что к его лаку лед не пристает.

- Не совсем так, - улыбнулся Баландин. - Ты знаешь, Федя, что такое адгезия?

- Еще бы. - Перышкин и глазом не моргнул. - А с чем ее едят?

- В данном случае со льдом, это сила сцепления льда с поверхностью палубы и
надстроек. Так вот, наши полимерные покрытия, или проще - эмали, резко
уменьшают адгезию - значит, лед пристает к поверхности слабее, и скалывать
его будет легче.

- Это хорошо, - подал голос Воротилин. - Самая работа тяжелая, похуже, чем
сети трясти. Помнишь, Иваныч, как в Беринговом - с одного места собьешь, к
другому перейдешь, а он через десять минут снова нарастает. Двое суток не
спали, пока Архипыч в ледяное поле не пробился.

- Кэп у вас что надо, - сказал Перышкин, - наш Хомутинников пожиже, хотя и
с Филю ростом. Мы его за габариты Гардеробом звали. Пароход вот-вот
перевернется, а он все за бочки с рыбой беспокоится, что сдавать на
плавбазу приготовили...

- Твоей "Вязьме" хуже всех пришлось, - посочувствовал Воротилин. - Ну,
кроме тех четырех, что перевернулись.

- Окалываться надо, а они в кубрики попрятались, - насмешливо сказал Птаха.
- Пряники вяземские!

- А ты видел? - с вызовом спросил Перышкин.

- Не видел, так рассказывал кореш с "Буйного".

- Пошли ты этого кореша... сказать куда, или сам догадаешься? - Перышкин
раздвинул губы в не очень доброй белозубой улыбке. - В помещения ребята
полезли, когда на палубе и держаться стало нельзя, крен на правый борт был
такой, что креномер зашкалило, понял?

- Так уж и нельзя, - отмахнулся Птаха. - У страха глаза велики.

- Может, и велики, - согласился Перышкин. - Только когда Борьку Ванюшкина
одной волной в море смыло, а другой назад забросило, мы единогласно решили
перекурить это дело в тепле.

- Одной смыло, а другой забросило? - поразился Баландин. - Разве такое
бывает?

- Вообще-то не бывает, - сказал Перышкин, - но случается. Один раз в сто
лет, по субботам после обеда. Борька теперь экспонат, его в музее
показывают за большие деньги.

- Брешет он, - Воротилин ласково хлопнул Перышкина по плечу, - ни в каком
Борька не в музее, он на "Кургане" плавает.

- Приложился, мамонт! - непритворно взвыл Перышкин. - Такой лапой сваи
забивать в вечную мерзлоту!

- Я же так, еле-еле дотронулся, - испугался Воротилин. - Больно, Федя?

- Дотронулся... - плачущим голосом произнес Перышкин. - Дурак ты, Филя, и
шутки твои дурацкие, плечо вывихнул!

- Ну, Федя... - пробормотал Воротилин. - Так уж и вывихнул, а, Федя?

Птаха засмеялся.

- В порядке инструктажа по технике безопасности: с Филимоном за руку не
здороваться. Когда начальник управления вручал нам переходящее знамя, он по
неопытности сунул Филе руку и...

- Брось, Иваныч... - протянул Воротилин.

- А что было дальше, Федя? - спросил я.

Перышкин поднял руку, подвигал пальцами и подмигнул сразу просветлевшему
Воротилину.

- А дальше были трали-вали, утоли моя печали!

- Без шуток, Федя.

- Так ведь это было ужасно смешно! - с ненатуральной веселостью воскликнул
Перышкин. - Метров десять высотой волна - бац! - и ваших нет: все бочки
вместе с фальшбортом смыла к бабушке, только у нас, Константин Иваныч,
никто по ним не плакал. Крен, между прочим, стал поменьше, и мы, как
дельфинчики, выскочили наверх. Десять часов непрерывно окалывались, с
коэффициентом полезного действия ноль целых хрен десятых. Ты сбиваешь лед,
тебя обивает волна - один смех! Как пароход "задумается", ты повиснешь на
штормовом леере, ногами дрыгаешь - тоже забавно, без улыбки смотреть нельзя.

- "Задумается"? - недоуменно спросил Баландин.

- Именно так, - мрачно подтвердил Перышкин, - согласно законам
остойчивости, о которых нам доложил ученый товарищ Корсаков. Ложится,
скажем, пароход на правый борт и несколько секунд думает, вскочить ему
обратно, как ваньке-встаньке, или еще полежать на боку для отдыха, или -
фюйть! - оверкиль, туда его за ногу, прошу прощения. И когда он, родной,
"задумывается", тебе так хорошо жить становится... - Перышкин все больше
мрачнел, улыбка на его лице замерзла. - А чего это я разболтался? Сами
увидите. Хотите кино посмотреть? Я вам "Карнавальную ночь" прокручу, там
Гурченко играет, к которой Филя неравнодушен. Братские чувства испытывает.

- Вот еще! - Воротилин отрицательно замотал головой. - Моя Лена не хуже и
не такая тощая.

- Какое там кино, - буркнул Птаха, - аппарат полетит, без зарплаты
останешься. А вообще наш пароход поаккуратнее твоей "Вязьмы" к обледенению
подготовлен, у вас топливные и водяные танки были почти что пустые, а у нас
запрессованные.

- Гарантия! - Перышкин щелкнул пальцами. - Сказать, Константин Иваныч,
какой замечательной особенностью отличается твой любимый пароход? Если в
шторм заглохнет двигатель, "Дежнева" развернет лагом, первая волна его
ударит, вторая повалит, а третья перевернет. В "пять минут, пять минут!",
как поет Гурченко.

Все невольно прислушались к мерному гулу двигателя.

- Сплюнь три раза. - Птаха незаметно постучал по столу.

В динамике щелкнуло, зашипело и послышался скрипучий голос Чернышева:

- Крюкова прошу подняться на мостик.


На мостике было темно; пока глаза не привыкли, лишь светлячки сигарет
позволяли различать лица людей. Чернышев скользнул по мне взглядом и ничего
не сказал. Вцепившись в поручни, Корсаков и Никита молча смотрели на море.
Иногда Корсаков бормотал под нос что-то невнятное: я не сразу догадался,
что он записывает свои наблюдения на диктофон.

Смотреть на море было страшновато, "Семен Дежнев" - траулер низкобортный.
Будто щенок, подхваченный мощной рукой за загривок, он взлетал вверх и
стремительно опускался, зарываясь носом в волну и прорезая ее своим телом.
Десятки тонн вспененной воды обрушивались на палубу, с грохотом лупили по
надстройкам и застекленной верхней части мостика и скатывались обратно.

Лыков толкнул меня локтем в бок.

- Все грехи с нас смывает... Гляди, Паша, седеть начинаем.

То, что я поначалу принял за осевшую на бак пену, было льдом. Тусклый свет
фонарей фок-мачты делал лед каким-то серым. Он уже сплошь покрыл палубу и
осел на надстройки, спасательную шлюпку под мостиком, рангоут и такелаж.

- Температура наружного воздуха минус семь, ветер пятнадцать, волнение моря
девять баллов, двадцать три часа местного времени, - казенным голосом
проговорил Лыков в подставленный Корсаковым диктофон.

- Частота забрызгиваний восемь, - добавил Никита.

- Сколько набрали за час, Илья Степаныч? - спросил Корсаков.

- По формуле или на глазок? - ухмыльнулся Лыков. - Четыре тонны.

- Средняя толщина отложений на главной палубе полтора сантиметра в час, -
сказал Ерофеев. - Давайте считать, что идет быстрое обледенение.

- Быстрое и есть, - согласился Лыков. - При таком часов на двенадцать нас
хватит. Как думаешь, Архипыч?

- Лево руля семь румбов, -- приказал Чернышев.

- Есть, лево руля семь, - эхом повторил матрос Дуганов. - Двенадцать на
четыре - сорок восемь тонн.

- Здорово считаешь, - язвительно проскрипел Чернышев. - Вот кого бы вам,
Корсаков, взять в аспиранты.

- Сколько часов будем набирать лед? - спросил Корсаков.

- По обстановке, - буркнул Чернышев.

- Окалывать будем или сначала креноваться? - не обращая внимания на тон
Чернышева, спокойно поинтересовался Корсаков.

- Держись, тряхнет! - предупредил Ерофеев.

Гигантская волна накрыла судно. Не удержавшись за поручни, я полетел на
Лыкова, который удержал меня рукой, обнаружив при этом недюжинную силу.

- Руль прямо! - рявкнул Чернышев. - Ты мне корреспондента искалечишь!

- Есть руль прямо...

Чернышев явно был чем-то раздражен, и я не решался его спросить, зачем он
меня позвал.

- Что-нибудь случилось? - шепнул я Лыкову.

Тот заговорщически кивнул в сторону капитана и прижал палец к губам.

- Степаныч, - оказал Чернышев Лыкову, - повоюй за меня полчасика, курс тот
же.

Он взял меня под руку и молча провел в свою каюту, расположенную впритык к
рулевой рубке.

- Вот сюда, - Чернышев усадил меня в массивное кресло, а сам пристроился на
диване. - Не упирайся, оно не поползет.

- У вас посильнее качает, чем внизу, - сказал я, оглядываясь. В капитанской
каюте мне бывать еще не приходилось. Три на три метра, обычная морская
койка "гробиком", письменный стол, диван, рундук и умывальник - вот и вся
обстановка. Зачем он все-таки меня позвал?

- Думаешь, я люблю качку? - пожаловался Чернышев. - Мозги от нее тупеют,
будь она проклята... Так Инна Крюкова - твоя жена?

Я с трудом удержался, чтобы не чертыхнуться. Вот зачем!

- Бывшая, я ж говорил, что не женат.

- Помню. От Марии радиограмму получил, с новостями. Довольна до смерти,
платье знаменитой Инне Крюковой шьет. Тебе привет.

- Спасибо.

Чернышев выжидательно на меня посмотрел, я пожал плечами. Он не оригинален,
многие находят удовольствие в том, чтобы информировать меня о каждом шаге
знаменитой бывшей жены.

- Прости, если на мозоль наступил, - искренне сказал Чернышев. - Все эти
бесовки одним миром мазаны, и моя сдобная булка, и твоя раскрасавица.
Встретились бы пораньше, дал бы тебе мудрый совет, которому дед меня
научил: как завертит хвостом - делай ей ребенка, вот тебе и два года
передышки; видишь, снова лещей приманивает - строгай второго, третьего, с
брюхом не очень-то попляшет!

Я невольно заулыбался.

- Может, пора и остановиться?

- Как кому, - проворчал Чернышев, - у меня к лету четвертый проектируется...

Он искоса на меня посмотрел, и мы расхохотались.

- Только так, - вытирая слезы, пробормотал Чернышев, - иначе, брат, мне б
свою бесовку не удержать... Ну их к дьяволу, Паша, это я для затравки, у
меня ведь к тебе деликатный разговор. А почему именно к тебе - прямо скажу:
во-первых, ты человек умный и не трепло, а, во-вторых, нейтральный,
стоящий, как говорится, над схваткой. Это я, конечно, упрощаю...

- Длинное и довольно нудное предисловие, - сказал я.

- Согласен. - Чернышев с силой ударил ладонью по столу. - Вот японский
траулер перевернулся, Паша. Как думаешь, кто виноват?

- Капитан, конечно.

- Обывательская глупость. - Чернышев сжал в ниточку и без того тонкие губы.
- В Мировом океане, по данным Ллойда, гибнет ежегодно тысячи две судов. Так
что, их капитаны - поголовно индюки? Капитаном лишь бы кого не поставят,
капитан - это моряк с большой буквы, Паша. А рыбак, запомни - трижды моряк!
Если у тебя мозги не бараньи, поймешь, что я не набиваю себе цену. Мы не
вылезаем из штормов, от которых сухогрузы и пассажиры драпают без оглядки,
их капитаны в накрахмаленных рубашках щеголяют, а нам исподнее сменить
некогда, помыться нечем: промысел, рыба идет навалом, а пресной воды кот
наплакал, стаканами выдаем... Встречаются два капитана, один щеголь, в
белом кителе на мостике, в салон к пассажирам войдет - морской волк, гром и
молния! - а у другого руки как кувалды, огрубевшие от подвахт, мужик
неотесанный по сравнению с тем! Чернорабочие мы в море, зато знаем его,
поверь, получше других... Японцы - рыбаки отменные, это еще очень
разобраться нужно, кто виноват...

- Так кто же все-таки?

- Может быть, не кто, а что. - Чернышев задумался, закурил. - Слишком
быстро обледенел и потерял остойчивость. Бывает, Паша, люди делают все, что
в их силах, а сил не хватает, и чуда никакого не происходит... Ладно, все
это и в самом деле предисловие. Полчаса назад я беседовал по радиотелефону
со своим опекуном.

- С Васютиным, капитаном спасателя?

Чернышев кивнул.

- Мы старинные друзья, водой не разольешь - как двух сцепившихся кобелей.
Так он напомнил про свои полномочия и потребовал, чтоб мы шли в укрытие.

- Разве он имеет право приказать?

- Приказать, пожалуй, нет, а вот переложить на меня ответственность -
вполне. Разговор-то занесен в вахтенный журнал.

- Как же наш эксперимент?

- А Васютину на него начхать, ему главное, чтоб мы целее были. За
эксперимент с него не спросят, а за наше драгоценное здоровье шкуру спустят.

- И что же вы ему ответили?

- Погоди. - Чернышев загасил сигарету и прикурил другую. - В связи с этим,
Паша, возникает, как ты пишешь в газете, морально-этический вопрос.
Помнишь, Перышкин на собрании спросил, сколько льда мы можем набрать?

- Вы ответили, что не знаете.

- Я и в самом деле не знаю. А теперь представь себе, что я ослушался
товарища Васютина и погубил корабль. Кто будет виноват?

- Вы.

- Правильно. А если подчинюсь и уйду в укрытие, чтоб товарищ Васютин спал
спокойно, кому воткнут шило за сорванный эксперимент?

- Вам.

- Умница! - Чернышев чмокнул губами. - Догадайся, что ответил своему
старинному другу?

- Послали его подальше.

- Ясновидец! - выдохнул Чернышев. - Я тебе потом напомню, дашь автограф.
Однако темный лес только начинается. Мой разговор на мостике слышали, а раз
так, весь экипаж знает, что "хромой черт" будет набирать лед, и шлет в мой
адрес самые наилучшие пожелания. Теперь так. На борту, не считая меня,
двадцать четыре человека. Ну собой - дело ясное, а другими я имею право
рисковать? Тобой, Зиной, Лыковым? Подумай и скажи.

- Щепетильная ситуация.

Чернышев выразительно посмотрел на меня.

- Я знал, на что иду, - быстро добавил я. - И другие тоже.

- Спасибо, утешил... Значит, так?

- Значит, так.

- Нынче ведь не война, Паша, - неожиданно мягко сказал Чернышев. - Тебе
хорошо - бобыль, пустоцвет, а Лыкова шесть человек ждут на берегу.

- Тогда выходите из шторма. - Я развел руками: - Не пойму, чего вы хотите.

- Хорошо быть на свете нейтральным пассажиром, - позавидовал Чернышев;
вставая. - Ни хрена ты не понял, Паша... Ишь раскачало! К себе спускайся,
на мостике и яблоку упасть негде... Стой, забыл! Окалываться начнем -
послать за тобой али приказать не беспокоить корреспондента?

- Не будь вы, Архипыч, капитаном... - И я захлопнул за собой дверь.

ПРОВЕРКА БОЕМ
(Окончание)

Озадаченный и злой, я спустился по трапу и хотел пройти в свою каюту, но
меня перехватил Никита.

- Выгнали? - спросил я.

- Лучше звучит "предложили удалиться", - невозмутимо ответил Никита. - Они
намекнули, что без цыплят обойдутся. Так что прошу в наш курятник.

Цепляясь за все, за что можно было уцепиться, мы пробрались в салон и
уселись в кресла. Судно стремительно взмывало вверх, на мгновение,
казалось, застывало и столь долго падало обратно, что замирало сердце.

- Кто-то хочет вдавить нас в море, - сказал я. - Тяжелой лапой.

- Хорошее сравнение, - похвалил Никита, - Запишите, вам потом за него
заплатят.

- Идите к черту, и без ваших шуточек тошно.

- Помогает. - Никита достал из кармана валидол. - Хотите?

- Самообман... - Я, однако, взял таблетку и сунул под язык. Организм мой
слегка взбунтовался: подташнивало и болела голова.

- Что он вам заливал? - слишком уж равнодушно спросил Никита. - Наверное,
как любит штормовать и бороться со стихией, - догадался он.

- Даже речи об этом не было, - сказал я. - Мы решали кроссворд.

- Все решили?

- Нет, одно слово осталось: спортивная игра из шести букв, начинается на
"ф" и кончается на "л".

- Трудное слово, ничего похожего не слышал.

- Вот мы на нем и споткнулись.

Скрывая разочарование, Никита стал протирать очки. Без них его глаза
казались совсем не плутовскими, скорее беспомощными. В сущности, он еще
мальчишка, хотя и аспирант. Впрочем, мальчишка, а осмотрительный, из тех,
кто не любит делать ошибок - рационалист: станет зятем Корсакова, легко
пойдет по проложенной лыжне. Кто знает, может, это и будет первая его
ошибка. Жениться нужно на ровне, расчет никого счастливым не делал. Ладно,
не мне мораль читать, мой-то опыт наверняка ему не пригодится. Я подумал о
том, что уже полночь и самое время завалиться в постель, но разве в такую
ночь уснешь?

- Вы правы, заснуть не удастся, - сказал Никита.

- Черт возьми, - удивился я.

- А вы сначала закрыли глаза, потом открыли и чуть развели руками, - весьма
довольный эффектом, пояснил Никита. - Люди почему-то склонны видеть чудо
там, где имеет место элементарная наблюдательность. И вообще им всегда, во
все времена очень хочется какого-нибудь чуда, недоступного их пониманию.
Отсюда в прошлом Зевс и Дажбог, а сегодня летающие тарелки. Сыграем партию?

- Боюсь вам проиграть, голова побаливает.

- Вы боитесь другого. - Никита сделал умное лицо. - Шторма и всех
сопутствующих штучек.

- Еще чего!

- Зря храбритесь, Павел Георгич, это от незнания. Я же не боюсь признаться,
что мне не по себе, мы уже тонн двадцать набрали.

- Не так уж и много.

- Опять от незнания, - строго указал Никита. - Во-первых, в шторм это
довольно много, и во-вторых, Чернышев решил не окалываться.

- Почему же?

- Говорит, что людей может смыть за борт, не хочет рисковать.

- Значит, так и есть.

- Лукавит! Бороться за живучесть судна нужно в любую погоду. Просто хочет
набрать побольше льда.

- В этом тоже есть логика, - сказал я.

-- Только не в шторм.

- Но другие, которых мы собираемся учить, именно в шторм могут
подвергнуться обледенению!

- Каковы бы ни были результаты нашего эксперимента, первую нашу
рекомендацию я могу сформулировать заранее: при штормовом предупреждении
немедленно покидать зону обледенения.

- А что думает ваш шеф?

- Своего мнения Виктор Сергеич не скрывает: из шторма нужно выходить. Наша
остойчивость уже нарушена, случись что с машиной - и неминуемо развернет
лагом к волне. Догадываетесь, что произойдет в этом случае?

- Догадываюсь, меня уже Перышкин просвещал. А Корсаков высказывал свое
мнение Чернышеву?

- Дважды и во всеуслышание.

- А Чернышев?

- Пропустил мимо ушей. Вру, один раз он все-таки отреагировал. - Никита
скорчил гримасу, сжал губы и проскрипел голосом Чернышева: - "Какие брюки
посоветуете шить, Виктор Сергеич, узкие или широкие, а то до нас, глухой
провинции, моды доходят с опозданием!"

- Похоже. - Я невольно улыбнулся. - Корсаков, конечно, обиделся?

Никита пристально и совершенно серьезно на меня посмотрел.

- Вы ничего не понимаете, Павел Георгич. До обиды ли, если мы идем на
чрезвычайно опасное приключение!

Второй раз за последние несколько часов на меня дохнуло холодом. И причиной
тому были не столько слова Никиты, сколько необычный для этого насмешника
торжественно-мрачный тон. Но не слепец же Чернышев, попытался я успокоить
самого себя, неужто он не видит того, что видит Никита?

В коридоре послышались голоса, и в салон, чуть не сшибая друг друга,
ввалились Ерофеев и Кудрейко. Широко расставив ноги и балансируя руками,
они рухнули в кресла.

- Ад кромешный! - бодро сообщил Ерофеев. - Баллов сорок, не меньше.

- Это в столичной водке, - заметил Никита. - У вас работает подсознание.

- А в самом деле, неплохо бы выпить, - подхватил Кудрейко. - У вашего шефа,
- он кивнул на буфет, - не припрятано?

- Идея! - Ерофеев сунул руку во внутренний карман куртки, ухмыльнулся при
виде изобразившегося на наших лицах ожидания, сделал вид, что никак не
может выдернуть застрявшую бутылку, и наконец, извлек из кармана тоненькую
книжку. - (Слушайте внимательно, алкоголики, вот что советует капитан
Никифоров, если сложилась аварийная обстановка и нужно - цитирую:
"готовиться к прыжку в холодную воду". Цитирую дальше: "Создайте в
организме запас влаги, выпейте горячего чаю или кофе. Спиртные напитки
категорически противопоказаны: алкоголь в организме отнимает у крови влагу,
расслабляет нервную систему, мышцы и клонит ко сну". Так что давайте
создавать запас влаги и готовиться к прыжку.

Никита скривил губы.

- Кладбищенский у вас юмор, Митя.

- Ба, Никита празднует труса! - воскликнул Кудрейко. - Не зря капитан
удалил его с мостика.

- Вас, кажется, там тоже не задерживали, - злорадно сказал Никита.

- Выперли, - весело признался Кудрейко. - Не устоишь, хотя мокрые мешки под
ноги расстелили, чтоб не скользить. Федя и тот акробатические этюды за
штурвалом исполняет. Когда мы шли в Антарктиду, нас тоже десятибалльный
прихватил, но на "Оби" это куда легче.

- Докладывайте обстановку, - нетерпеливо предложил я. - Сколько набрали?

- А черт его знает, - пожаловался Ерофеев, - окна на мостике покрылись
льдом, темень, разве поймешь? Минут пять назад здоровая волна, кажись,
часть льда с палубы смыла. Крена, сами видите, пока что нет, авось не
перевернет.

- Авось, авось, - задумчиво повторил Никита, - где это я слышал? Вспомнил:
любимое словечко Ньютона. Авось, говорил он, тело под действием силы
тяжести упадет на Землю.

- Ну а если серьезно? - потребовал я.

- Не для печати? - опросил Ерофеев.

- Не для печати.

- Мы с Алесем не моряки, - сказал Ерофеев, - Чернышеву виднее. Но
обледенение, Паша, идет интенсивное, ванты, оттяжки и штаги уже приобрели
характерный вид конусов, постепенно сходящихся кверху. Как это в вашей
науке говорится, Никита, - увеличивается парусность судна, что ли?

- Именно так. - Никита кивнул. - А увеличивающаяся парусность, как легко
понять, вызывает, с одной стороны, возрастание кренящего момента от ветра,
и с другой - уменьшение восстанавливающего момента. Следовательно...

- ... остойчивость судна ухудшается, - закончил Кудрейко. - Это мы
проходили.

- Ну, раз аудитория столь подготовленная, - высокопарно изрек Никита, - то
моя задача упрощается. Все участники лабораторных испытаний - и мы, и
японцы, и англичане - едины в одном: в такой ситуации следует
незамедлительно производить околку льда, начиная с высоко расположенных
конструкций, чтобы в первую очередь уменьшить парусность. Это же
рекомендуют делать все моряки, сталкивавшиеся с обледенением, в том числе,
Митя, и капитан Никифоров. И этого почему-то не желает делать один капитан,
называть фамилию которого считаю излишним.

- Красиво говорит, - с уважением сказал Кудрейко. - Сразу видать
интеллигентного человека.

- Теория, - отмахнулся Ерофеев. - Кто в такой ветер полезет на мачту?
Самоубийство.

- Во-первых, - возразил Никита, - хорошо подготовленный матрос в состоянии
это сделать. А во-вторых, нужно выходить из шторма, пока... не поздно.

- Ну хорошо, выйдем, - угрюмо согласился Ерофеев. - А дальше что?

- А дальше вам и карты в руки: определяйте вес льда, как и где он нарастает
и прочее, - ответил Никита.

- Ну определяли, а дальше?

- Снова выйдем в море, продолжим эксперимент.

- А чего его продолжать, если мы от него убегаем? - пытал Ерофеев. - Нет,
брат Никита, тут что-то не склеивается... Я тоже не в восторге от личности
Чернышева, но котелок у него варит.

- Никита, будь добр, чаю, -- входя, попросил Корсаков. - Или, еще лучше,
крепкого кофе. Зря ушли, Митя, затаились бы в уголке. Вам было бы интересно
понаблюдать за любопытным явлением: толщина льда явно возрастает по
направлению от носовой оконечности к надстройке, это видно на глаз.

- Из-за дифферента на корму? - предположил Никита.

- И седловатости палубы, - добавил Корсаков. - Можно сделать
предварительный вывод, что это явление приводит к дополнительному
увеличению осадки судна носом и, следовательно, к увеличению интенсивности
забрызгивания. Чрезвычайно важно будет замерить толщину и вес льда.

- Мы здесь спорили, Виктор Сергеич, - сказал я, - правомерно ли продолжать
эксперимент в такой шторм.

Никита негромко выругался: покачнувшись, он выплеснул кипяток из термоса
мимо кружки на скатерть.

- Да, очень важно замерить, - с сожалением взглянув на пустой термос,
повторил Корсаков. - Между прочим, части надстроек, над которыми колдовал
Илья Михайлович, все-таки обледенели... Павел Георгиевич, на ваш вопрос
ответить затрудняюсь, на мостике командует капитан. Могу только сказать,
что при испытаниях на модели такое пропорциональное количество льда уже
вызывало опасность оверкиля -- но то модель... Спасибо за кофе, Никита. Ну,
не огорчайся.

Корсаков поднялся и вышел, Никита удрученно сунул пустой термос в кронштейн.

- Напоил шефа, - с насмешкой сказал Ерофеев. - За такое из аспирантуры
можно вылететь вверх тормашками.

- Вверх тормашками... - Никита зашлепал губами. - Не у Гегеля вычитали,
коллега? Не волнуйтесь за меня: для моего шефа научные интересы выше
гастрономических...

Никита говорил рассеянно, он будто к чему-то прислушивался, от него
исходило какое-то беспокойство.

- Вы ничего не чувствуете? - спросил он.

Мы, все четверо, замерли и напрягли внимание. Через покрытые наледью
иллюминаторы ничего не было видно. Судно скрипело, его подбрасывало вверх и
швыряло вниз. Все, казалось бы, как полчаса назад, но что-то в поведении
судна неуловимо изменилось, а что - я понять не мог.

- Плавная качка, - чужим голосом сказал Никита.

- Пугаете? - без улыбки спросил Ерофеев.

Никита не ответил, но я увидел, что он сильно взволнован, и его волнение
передалось мне. Плавной и продолжительной качкой судно предупреждает о том,
что его центр тяжести переместился вверх и остойчивость на пределе - это я
знал.

- Никакая она не плавная, - словно убеждая самого себя, сказал Ерофеев. -
Обыкновенная.

Судно резко положило на левый борт. Нас с Никитой выбросило на стол, а
Ерофеев и Кудрейко вместе с креслами полетели на переборку. Через несколько
очень долгих секунд "Дежнев" выпрямился. Из коридора донеслась топот ног и
чьи-то крики.

- Может, и обыкновенная, - сказал Никита. Он шарил рукой по столу в поисках
очков и был очень бледен. - Но из шторма нужно выходить.

Рассудив, что наиточнейшую информацию я могу получить лишь на мостике (ну в
крайнем случае наорут и выпрут), я опрометью бросился туда. К моему
удивлению, там было спокойно: то ли мы, как упрекал меня Никита, и в самом
деле перепугались от незнания,