Иной раз такое
загнет, что рыба на корме протухает. Не знаю, как с ним быть при наличии на
борту интеллигентных ученых товарищей. Штрафовать за каждое словечко, что
ли? Так если даже брать по копейке, ему зарплаты от силы на три дня хватит.
- А тебе на неделю, - включилась Маша. - Не слушайте его, сам хорош бывает.
- Насчет интеллигентных ученых, Алексей Архипыч, напрасно иронизируете, - с
улыбкой сказал Баландин. - Не при вашей милой супруге будь сказано, -
Баландин церемонно склонил голову, - не наш брат, грубый мужлан, а в высшей
степени уважаемая дама блестяще защитила докторскую диссертацию о
происхождении любимых вашим тралмастером словечек в русском языке. Именно
так, - он победоносно взглянул на недоверчивых слушателей и поднял кверху
палец, - дама! Причем, должен отметить, что в знании предмета исследования
ей воистину не было равных: монополист темы! Попадая в общество людей, не
следивших за чистотой своего лексикона - например, в городском транспорте в
часы "пик", - она непременно оказывалась в центре внимания, так как гневно
и хлестко отчитывала грубиянов, но отнюдь не за грубость, а за недостаточно
научное употребление бранных слов. Особую пикантность ситуации придавало
то, что достойная дама, к восторгу одних и полному замешательству других,
бестрепетно произносила эти слова, но в правильном, истинно научном
контексте.
- Вот это женщина! - восхитилась Маша. - Если вы ее знаете, Илья Михалыч, я
ей в подарок платье сошью...
- Свою прелесть вы ей передать не в состоянии, - расплылся Баландин,
вставая и шаркая тапкой. - Если бы я был художником...
- Ой, молчите! - замахала руками Маша.
- Художником? Да я этих петухов на квартиры поганой метлой гоняю! -
прорычал Чернышев. - Особенно один раскукарекался, длинноволосый хмырь:
"Ах, Мария Васильевна, я, Мария Васильевна, так и вижу вас в неглиже, с
загадочной улыбкой Джоконды!" Пришлось его арифметике обучить.
- В каком смысле? - не понял Баландин.
- У нас на лестнице пятьдесят одна ступенька, - разъяснил Чернышев.
- Уж очень он меня ревнует, Алеша, - грудным голосом пропела Маша. - Уж так
ревнует. Любит очень, от греха бережет.
Все заулыбались, даже сонные как мухи Ерофеев и Кудрейко.
- Сейчас я тебя уберегу... - Чернышев приподнялся, но позволил без особого
сопротивления усадить себя на место. - Ладно, - он ударил ладонью по столу,
- кончаем треп, давайте о деле.
Пошел довольно скучный разговор, в котором мелькали слова вроде "адгезия
льда", "кренящий момент", "нормы Регистра" и тому подобное, что входило в
одно ухо и выходило из другого. Я сидел с умным видом, чтобы не обнаружить
своего полного невежества, и изо всех сил старался не зевать. Обязательно
нужно будет получить квалифицированную консультацию, хотя бы Никиты,
который, кажется, не прочь завязать со мной приятельские отношения - мы с
ним шахматисты.
Баландин дробно застучал ногами в переборку - наверное, ему приснилось, что
он лошадь. Забавная личность! С первого взгляда он так и напрашивается на
дружеский шарж. Представьте себе высокого, узкоплечего и длиннорукого
человека лет пятидесяти, с вытянутой дынеобразной головой и бугристой
лысиной, на страже которой торчат несуразных размеров уши - так называемые
лопухи; но этого природе показалось мало, и от, щедрот своих она отвалила
Баландину огромный нос (так и просится - рубильник) и широченный, при
улыбке до ушей, рот, украшенный крупными зубами. Если верно наблюдение, что
лицо каждого человека напоминает морду какого-либо животного, то Баландина
природа лепила с добродушной и уживчивой лошади. Но едва вы утверждаетесь в
этой веселой мысли, как вдруг замечаете его глаза -- и смущаетесь, потому
что над человеком с такими глазами смеяться грешно. Случалось ли вам
встречать у взрослого человека детские глаза? Их верные признаки -
отсутствие всякой задней мысли, неистребимая любознательность, доверчивость
и наивное желание видеть вас в наилучшем виде. Про людей с такими глазами
говорят, что они и мухи не обидят. Очень смешной дядя, воистину взрослый
ребенок с профессорским званием!
Но и храпят этот ребенок, скажу я вам...
УТРОМ НА "СЕМЕНЕ ДЕЖНЕВЕ"
- Чушь баранья, - садясь, заявил Чернышев. - Не искусство это, а ремесло.
Мы завтракали в кают-компании - хлеб, масло, колбаса и чай, крепкий и очень
горячий. Корсаков, вместе с Чернышевым только что побывавший на мостике, с
похвалой отозвался о третьем помощнике, который быстро и искусно
прокладывал курс на карте.
- Чушь баранья, - вдумчиво повторил Никита и почмокал губами. - Это не из
Шекспира, Алексей Архипыч? Ну, конечно! "Когда я слышу чушь баранью, и на
твои гляжу глаза..."
- Откуда это заквакало? - приложив ладонь к уху, спросил Чернышев. -
Послышалось, наверное, - ответил он самому себе, налил в кружку чай и
сделал большой глоток. Лицо его побагровело, он поперхнулся.
- Снова кипяток подсунула? - обрушился он на буфетчицу.
- А другие просят погорячее, - смело возразила Рая, маленькая и кругленькая
девушка лет двадцати. - Вы бы подули сначала, Алексей Архипыч.
- Другие? - Чернышев свирепо взглянул на Раю, затем на юного четвертого
помощника Гришу, который тут же уткнулся в свою кружку. - С другими ты
можешь на берегу луной любоваться! Тьфу ты, язык обжег! Так вы, Корсаков,
путаете...
- Виктор Сергеевич, - подсказал Корсаков.
- ... вы путаете, - не моргнув глазом, продолжал Чернышев, - две вещи:
судовождение и управление судном. Судовождение, то есть проводка судна из
пункта А в пункт Б, осталось неизменным со времен досточтимого Колумба -
штурман прокладывает курс и определяет координаты. Изменилась лишь техника:
раньше определялись простейшими приборами, а теперь какой только
электроники у нас не напихано. Поэтому и говорю, что судовождение не
искусство, а ремесло. Другое дело, - жуя бутерброды и осторожно
прихлебывая, менторским тоном поучал Чернышев, - управление судном. Дай, к
примеру, десяти капитанам ошвартоваться - каждый сделает это по-своему,
внесет что-то личное. Ну, как десять художников напишут один и тот же
залив: исходя из своей творческой индивидуальности. Или, - кивок в мою
сторону, - поручи десяти журналистам...
В кают-компанию заглянул рослый бородач в ватнике и сапогах.
- Архипыч, ребята подбили Григорьевну на уху, может, в дрейф ляжем?
- Валяй, - махнул рукой Чернышев, и борода исчезла. - О чем это я,
склероз... Чертов Птаха, сбил с мысли.
- Тот самый тралмастер? - заинтересовался Баландин. - Представили бы.
- А у нас не дипломатический корпус, сами представляйтесь, - проворчал
Чернышев. - Так о чем я...
- Мысль, с которой можно сбить, недорого стоит, - сказал я. - Вы хотели
сострить по адресу журналистов.
- Неужели обиделся, Паша? - с тревогой спросил Чернышев. - Я ведь о тебе
только хорошее, правда, Лыков?
Я решил не реагировать, пусть порезвится.
- Чистая правда, - подтвердил Лыков. - Архипыч вообще обожает
корреспондентов, души в них не чает.
- Я - что, - оживился Чернышев" - вот кто их обожает самозабвенно, так это
старик Ермишин. Его лет десять назад в китобойный рейс школьники провожали,
стихи читали, старик и растрогался. Подхватил железными лапами пионерку, к
груди прижал, поцеловал - и назавтра ту фотографию тиснули в газете. Весь
город ходуном ходил, помнишь, Паша?
- А что же здесь такого? - удивился Баландин.
- Учительница то была, - разъяснил Лыков. - Недомерок, вроде нашей Раи.
- Потом Ермишин очень сокрушался, - посмеивался Чернышев. - "Прижимаю ее к
себе, говорит, чувствую, братцы, не то. То есть, говорит, в том-то и дело,
что как раз именно то, но чего-то не то!" Так и прилипло к нему: Илья
Андреич Чеготонето. Ладно. Виктор Сергеич, нас перебили, досказать или вы
уже поняли разницу?
Корсаков без улыбки посмотрел на Чернышева.
- Спасибо, понял. И отныне очень просил бы вас не тратить времени на
ликвидацию моей безграмотности. Как-нибудь сам, по складам...
- Ну вот и этот обиделся, - благодушно сказал Чернышев. - Долг каждого
человека... моральный кодекс... помочь товарищу...
Баландин находчиво перевел разговор на другую тему, и я отправился на
палубу.
Холодное море, сырой, промозглый воздух... В груди возникло и не уходило
щемящее чувство одиночества. Окружающая нас обстановка, погода вообще
сильно действует на человека, мы порой даже не догадываемся - насколько;
уверен, что больше всего глупостей человек делает в плохую погоду. Впрочем,
когда мы молоды и удачливы, ни дождь, ни слякоть не повергают нас в уныние,
а вот когда и молодость позади, и удача отвернулась, и ты вдруг оказался
один на один с разбитым корытом, тогда и кратковременные осадки могут
вогнать в тебя мировую скорбь. Дома я не раз обсуждал это с Монахом, и мы
пришли к выводу, что такое стало твориться со мной после ухода Инны. Дело
прошлое, но ее уход был для меня катастрофой, по крайней мере в первый год,
пока из квартиры окончательно не выветрился запах ее французских духов.
Самое смешное (можно подобрать и другое слово), что сию катастрофу я
заботливо подготовил собственными руками: останься Инна плохонькой актрисой
разъездного театра, она, скорее всего, провожала бы меня вчера на причале,
но я, как последний кретин, лез вон из кожи, льстил, унижался и наконец
пристроил ее диктором на телевидении, где бросалась в глаза не ее
бездарность, а красота. А какой женщине не ударит хмель в голову, если ее
узнают на улицах и почтительно расступаются перед ней в магазинах, если
повсюду, где бы она ни появилась, ей вослед несется почтительный шепот:
"Инна Крюкова"! По природе своей женщина не самокритична, ее нельзя
искушать чрезмерным вниманием: даже самая умная и мыслящая предпочтет, чтоб
ею сначала восторгались как женщиной, а уж потом как мыслящим существом.
Инна же в лучшем случае не глупа; я и теперь считаю ее доброй и славной, и
мне часто бывает ее жаль. "Не родись красивой, а родись счастливой" - я не
знаю ни одной счастливой красавицы, их не оставляют в покое, вокруг них
вечно бушуют страсти, их терзают ревностью и признаниями;
когда к зрелому
возрасту бывшая красавица оглядывается, вокруг нее чаще всего руины.
Замечательно сказала Валя, жена Гриши Саутина: "Я бы не хотела быть такой
красивой, это уж слишком".
Да, мне ее жаль - ведь мы изредка видимся, остались, как говорится, добрыми
друзьями, хотя никакие мы не друзья, а "осколки разбитого вдребезги"; у нее
уже третий муж, уважаемый в городе архитектор, и она говорит, что
счастлива. Но я больше верю не словам ее, а глазам, в которых усталость и
безразличие. Иногда мне кажется, что она только ждет моего слова, чтобы
вернуться; скорее всего я ошибаюсь, она слишком привыкла к комфорту, чтобы
опять чистить картошку в нашем однокомнатном жилище на пятом этаже без
лифта. К тому же я далеко не уверен, что мы с Монахом этого хотим, мы ведь
тоже немного не те, какими были вчера. Бедняга Монах, вот кому я
по-настоящему нужен. Обычно я оставляю ключи приятелям, чтоб пускали его
ночевать и подкармливали; крыша-то над головой у него есть, а вот с кем
поговоришь по душам?
И мне не с кем. И грустно оттого, что меня никто не провожал и никто не
будет встречать. Раньше говорили - пустота, а нынче вошло в моду другое
слово - вакуум.
Море по-прежнему было спокойное. "Семен Дежнев" лежал в дрейфе, и азартные
любители с кормы ловили на удочку терпуг - довольно вкусную рыбу, которая
охотно клевала и тут же отправлялась на камбуз. На время экспедиции
"Дежнев" не имел плана добычи, тралы остались на берегу, и когда эхолот
обнаружил косяк, по судну пронесся вздох разочарования.
- Пусть живет, - прокуренным баритоном прогудел Птаха. - Даст бог, еще
встретимся.
Эту незамысловатую мысль он щедро приправил словечками, которые по
Чернышевскому тарифу обошлись бы ему копеек в тридцать. Увидев, что я
осуждающе поморщился, Птаха извинился (еще гривенник) и пообещал
сдерживаться (примерно пятак) - весьма похвальное намерение, делавшее ему
честь. Но затем он изловил на месте преступления матроса, который на бегу
лихо придавил каблуком окурок, с величайшим тактом велел его убрать и
сердечно пожелал молодому матросу впредь быть поаккуратнее - рубль, по
самым скромным подсчетам. Рассказ Баландина о высокоученой даме,
приведенный мною в назидание, на Птаху впечатления не произвел.
- Лезут не в свое дело, - отмахнулся он. - Детей бы лучше рожали.
В подлиннике это был всесокрушающий залп из всех бортовых орудий, и
воспитанием Птахи я решил больше не заниматься. Тем более что отставной
тралмастер - я забыл сказать, что на период экспедиции Птаху оформили
боцманом, - сам великодушно предложил познакомить меня с судном, а лучшего
гида и выдумать было невозможно. Молодой Птаха начинал на "Дежневе"
матросом, за двенадцать лет вырос в знатного тралмастера и мог ходить по
судну с закрытыми глазами.
"Семен Дежнев", средний рыболовный траулер водоизмещением четыреста сорок
тонн, по нынешним меркам считался скорлупкой - по габаритам что-то вроде
речного трамвайчика; во всяком случае, когда мимо проходил рядовой
сухогруз, я подумал, что он может запросто сунуть нас в свой жилетный
карман. От одного борта до другого было шагов семь-восемь, а от кормы до
носовой части мы дошли за полминуты - не разгуляешься. А ведь целый город
кормит скорлупка!
На носу находился брашпиль - механизм для отдачи якоря - и похожая на
тамбур надстройка, именуемая тамбучиной: под ней размещалась каюта самого
Птахи и кубрик на шесть матросов.
- Тесноваты квартиры, зато удобства во дворе, - пошутил Птаха.
- А как же вы добираетесь отсюда до столовой и туалета?
- По верхней палубе.
- А если шторм?
- По верхней палубе.
- Ну а в очень сильный шторм? - настаивал я.
На сей раз Птаха ответил длинно и замысловато, но я все-таки понял, что в
любую погоду попасть в главные помещения корабля отсюда можно только по
верхней палубе. От тамбучины до лобовой надстройки мостика тянется
штормовой линь, матросы надевают пояс с карабином, прикрепляются к линю и,
подстраховавшись таким образом, бегут к бронированной двери надстройки.
Самые отчаянные обходятся без страховки, но за такое Архипыч, если узнает,
списывает на берег: кому охота буксир подметать, если тебя смоет в море?
- Какой-такой буксир? - не понял я.
Оказывается, за всякого рода нарушения, приводящие к тяжелым последствиям,
капитана могут на определенный срок лишить диплома и послать простым
матросом на буксир. Как раз сейчас по гавани болтается одно такое корыто,
на котором три разжалованных капитана замаливают свои грехи. Кое-кто над
ними посмеивается, но большинство сочувствует - уж слишком суровое
наказание, тем более что вениками, случается, работают личности всем
известные. Но закон для всех один, даже Архипыч - здесь Птаха оглянулся и
понизил голос - и тот швабрил списанный буксир.
Уловив блеснувшее в моих глазах любопытство, Птаха чертыхнулся, явно ругая
себя за болтливость, и полез наверх. Вслед за ним выбрался на палубу и я.
При переоборудовании "Дежнева" между тамбучиной и лобовой надстройкой
поместили спасательную шлюпку. Всего на судне имелись три шлюпки и два
спасательных плота, на шесть человек каждый. Плоты были упакованы в
небольших размеров цилиндры, которые сбрасываются в море нажатием педали.
- Удобная штука, - похвалил Птаха. - Даже если судно потонет, их выбросит,
когда оно достигнет трех-четырехметровой глубины. На поверхности плот
автоматически надувается, и над ним вырастает шатер - тепло, сухо и мухи не
кусают. Управлять такой штукой нельзя, но выкрашена она в оранжевый цвет и
видна издали - кто-нибудь да подберет. Если что, лезь лучше на плот, это я
между нами говорю. Шлюпка - ее еще спустить надо.
Я поблагодарил за совет и с некоторым содроганием вообразил, каково
карабкаться на плот из воды, температура которой приближается к нулю. Птаха
ухмыльнулся. Ничего страшного, минуту-другую и в такой воде можно
продержаться, а там, если повезет, и вытащат. Главное - сохранить
самообладание и орать с осторожностью, ибо в разинутую пасть может
хлестануть волна.
Успокоив меня таким образом, Птаха указал на идущий вдоль бортов желоб. Он
называется ватервейс, по нему вода стекает по канавкам-шпигатам и
шторм-портикам, отверстиям с небольшую форточку и с крышкой. Назначение
этих устройств - позволить забортной воде беспрепятственно уходить с палубы
в море. В обледенение шпигаты и шторм-портики забивает, воде стекать
некуда, и она превращается в лед. А поскольку мы, как психи, будем
добровольно лезть в обледенение, все можно будет увидеть своими глазами.
- Умные люди будут рыбу набирать, а мы лед, - с крайним неодобрением сказал
Птаха. - Говорят, наука; начальству, конечно, виднее, только безобразие
это... Зинка! - заорал он. - Отстегаю по этому месту!
Белобрысая девчонка в халате сыпанула из корзинки за борт мусор, показала
Птахе язык и убежала. Птаха энергично сплюнул.
- Из столовой команды, - ответил он на мой вопрос. - Землячка Раисы,
буфетчицы. Девки оторви да брось, управы на них нет, чуть что - на другой
пароход уйти грозятся. А мужика разве на такую работу найдешь?
Мы закурили. Птаху зовут Константином, ему тридцать пять лет, женат, двое
мальчишек. Жена учительница... (я улыбнулся) русского языка и литературы...
(я откровенно рассмеялся).
- Дома я больше молчу, - хмыкнул Птаха" -- смотрю телевизор. Я ж понимаю,
дети все-таки.
Общее собрание было назначено на одиннадцать, и я прилег отдохнуть. В
экспедициях я вообще сплю плохо, а в эту ночь и вовсе побил рекорд - часа
полтора от силы и то не спал, а дремал, чутко прислушиваясь к храпу
Баландина. Вот у кого нервная система - позавидуешь. Утром встал как
огурчик, отправился на палубу делать зарядку и, к огромному удовольствию
сбежавшейся на представление публики, попросил облить его из шланга.
По коридору кто-то шастал взад-вперед, где-то над головой оглушительно били
по металлу, и, промучившись минут десять, я решил просто поваляться на
койке. И правильно сделал, потому что в дверь постучали: "Можно к вам?" - и
в каюту вошел парень в модной, с "молниями" куртке, под которой виднелась
тельняшка.
- Да вы лежите, - разрешил он, усаживаясь на стул. - Я просто так,
познакомиться. Федя Перышкин, матрос первой статьи.
- Крюков, Павел Георгиевич.
- Очень приятно. А я вашу книгу на мостике у старпома видел, с надписью.
Никогда живого писателя не встречал. Можно пощупать?
- Только чур - без щекотки!
Глаза у Перышкина были веселые, а улыбка белозубая - редкая в наш век
химии, делающей из человека ходячую таблицу Менделеева. Красивый малый,
таким небалованные девчонки позволяют целовать себя в первый же вечер. И
все-таки не выношу, когда меня внимательно разглядывают, будто раздевают
глазами.
- Ну, изучил? - не выдержал я. - Уверяю, такой же человек, как и все, разве
что гастрит иногда мучает.
- Я из резерва, только вчера сюда попал, - сообщил Перышкин, непринужденно
забрасывая ногу на ногу. - Вот уж никогда не думал, что буду плавать с
хромым чер... - Он поперхнулся, прищурился и, удовлетворившись
каменно-неподвижным выражением моего лица, спросил: - А вы про нас роман
писать будете или так, в газету?
Не люблю таких вопросов, но мне всегда их задают, привык.
- Соберу материал, а там видно будет.
- Чего-чего, а баек мы вам подкинем, целый сундук увезете, - заверил
Перышкин и небрежно, будто между прочим, поинтересовался: - Вот вы на баке
с боцманом беседовали, лед, мол, набирать будем. Это что, в шутку или на
самом деле?
Ага, вот почему пришел ко мне Федя Перышкин.
- Скоро собрание, там лучше меня расскажут, - уклонился я.
- Значит, правда, - спокойно констатировал Перышкин, закуривая. Каюта у нас
крохотная, мы с Баландиным договорились здесь не курить, но я промолчал,
гость все-таки. - А я-то думал, ребята брешут, разыгрывают новичка. Я на
"Вязьме" плавал, этот лед у меня вот где сидит.
Перышкин выразительно провел рукой по горлу.
О "Вязьме" и ее приключениях я кое-что слышал, прошлой зимой она так
обледенела, что едва спасли. Очень удачно, что на борту есть такой ценный
очевидец: как минимум, привычно прикинул я,
странички блокнота. Но
сейчас расспрашивать парня, конечно, не время.
- Разве с вами не беседовали? - спросил я. - Чернышев брал в экспедицию
только добровольцев.
- Правильно, беседовали, - весело подхватил Перышкин. - Отец родной лучше
не убедит, чем наш зам по кадрам. "Не пойдешь добровольно, сиди в резерве",
- вот и вся беседа. До зарезу Перышкин нужен, своего рулевого Чернышев
вчера в больницу свез, аппендицит. Мы что, мы, как пионеры, всегда готовы,
нам бы гроши да харчи хороши. - Перышкин подмигнул, встал. - А кормежка
здесь, говорят, от пуза, Григорьевна - знатная повариха, да и девчонки на
мордочку симпатичные, тоже повышает аппетит. Будет охота, заходи, Георгич,
в кубрик, у нас для курящих всегда ананасы и шампанское, а для пьющих
домино!
Впечатление от этого разговора у меня осталось неопределенное. Парень
бойкий, отслужил действительную на флоте (между большим и указательным
пальцами непременный якорек) и пошел на заработки, мало задумываясь над
тем, как жизнь сложится дальше. Таких ребят на рыбацких судах я видывал
множество, и ничем особенно друг от друга они не отличались: зарабатывали
хорошие деньги, месяц-другой весело жили на берегу и снова уходили в море;
рано или поздно они женились, взрослели, иные становились добрыми
семьянинами, другие разводились - словом, судьбы как судьбы. Поэтому
никаких сюрпризов от нового знакомства я не ожидал и "личному делу" Феди
Перышкина отвел в своем блокноте четыре странички.
Я и представить себе не мог, как оно разбухнет.
"ЧТО ТАКОЕ ОВЕРКИЛЬ И КАК С НИМ БОРОТЬСЯ!"
Так начал свое вступительное слово Чернышев.
В кают-компании собрались все свободные от вахт - вместе с научным составом
человек около двадцати. Стулья и табуреты стояли впритык, опоздавшим места
не хватило, и они выглядывали из дверей: вся кают-компания была площадью
метра три на четыре, а более вместительного помещения на судне не имелось.
Многих я видел впервые. Преобладала молодежь, группировавшаяся вокруг Раи и
Зины; за ними шумно ухаживали, и подружки, чувствуя себя в центре внимания,
кокетливо отшучивались и хихикали, пока Чернышев не усмирил их грозным
взглядом. На девушек с мудрой понимающей усмешкой смотрела моя соседка,
женщина лет за сорок, но ухоженная и молодящаяся, с иссиня-черными, под
мальчишку волосами и жгучими, чуть раскосыми черными глазами на скуластом
лице. Ее уши оттягивали тяжелые серебряные серьги с подвесками, которые при
повороте головы смешно позванивали, как бубенчики на лошади. Небрежно
накинутый на блузку-безрукавку шелковый платок позволял видеть круглые
сильные руки. Некрасива, но глаза и руки хороши, отметил я и методом
исключения определил, что это, наверное, повариха.
- ... как с ним бороться? - начал Чернышев. - Оверкиль, товарищи, это
опрокидывание судна вверх килем, вследствие чего оно неизбежно гибнет
вместе с экипажем. Чаще всего это происходит при особо опасных и
чрезвычайных гидрометеорологических условиях, к которым мы относим ураганы,
а также снежные метели и шторма при низких температурах воздуха, что
создает условия для обледенения судов и потери ими остойчивости. Нынче,
когда флот в Мировом океане оснащен радиоаппаратурой, можно примерно
установить число гибнущих от оверкиля судов. К примеру, лет пятнадцать
назад от тайфуна "Рут" в западной части Тихого океана погибли 1703 судна,
из них 267 пропали без вести. Скорее всего эти последние и погибли от
оверкиля, ибо судно переворачивается внезапно и не успевает дать SOS.
- Не только в ураган, Алексей Архипыч, рудовоз и при пяти-шести баллах
может перевернуться, - послышался чей-то голос. - Из-за смещения сыпучего
груза.
- Тонкое наблюдение, - похвалил Чернышев. - Встань, Ваня, покажись
товарищам ученым, чтобы знали, с кем посоветоваться. Иван Ремез, второй
помощник, с отличием окончил мореходку, любит читать, играть в шахматы и
перебивать старших по званию. Словом, далеко пойдет. О рудовозах, Ваня,
речи нет, в морском бою, если уж на то пошло, корабли переворачиваются и в
полный штиль; не станем мы сегодня анализировать и гибель судов от
ураганов. Впредь до окончания экспедиции будем заниматься исключительно
одной проблемой - обледенением. Если до сих пор мы бежали от него, как
развеселый Витя Шевчук на мотоцикле от автоинспектора...
- Подумаешь, кружку пива выпил...
- В которое ты влил двести граммов водки, - уточнил Чернышев. - Скажи
спасибо старшине, что тебя догнал, иначе пел бы с ангелами массовые песни
под арфу или, скорее всего, варился в котле со смолой. Итак, если раньше мы
бегали от обледенения, как моторист Витя Шевчук... - Чернышев сделал паузу,
но Шевчук промолчал и под смешки товарищей махнул рукой, - то отныне мы
будем его искать. Нам необходимо понять, как быстро в различных условиях
нарастает лед на палубе, надстройках, такелаже и рангоуте - это первое;
лучшие способы борьбы с обледенением - это второе, и, третье, каково
предельное количество льда, которое может набрать средний рыболовный
траулер. Для чего нам это нужно, разъяснять не приходится, ибо вы своими
глазами видели, как "Бокситогорск" плавал вверх килем и потом пошел ко дну,
видели, как Птаха и Воротилин подбирали в море спасательные круги с
надписью "Себеж" - все, что оставили на добрую память наши товарищи с этого
траулера. Обледенение потому коварнейший враг, что мы лишь на тройку с
минусом знаем, как с ним бороться. Для того и вышли в мере: понять! И
поймем, не такие уж мы бараны.
Теперь о заработке. Кое-кто выражал по этому поводу беспокойство, поэтому
официально подтверждаю: хотя рыбу ловить не будем, в деньгах никто не
потеряет. Зачитываю выписку из приказа. - Чернышев достал из папки листок:
- "На период экспедиции экипажу СРТ "Семен Дежнев" начислять зарплату, все
виды премиальных и переработку по высшим ставкам как экипажам поисковых
судов на промысле, учитывая крайне тяжелые условия работы при обледенении".
По высшим ставкам, все слышали? Вижу, что эти приятные слова произвели
впечатление. Есть ко мне вопросы? Только без лишнего трепа, по существу.
- Я по существу. - Моя соседка тряхнула серьгами. - Кто этот симпатичный
крупный мужчина?
- Любовь Григорьевна, повар, - переждав смех, поведал Чернышев ничуть не
смутившемуся Корсакову. - Тебя, Люба, интересует должность, возраст или
ученая степень?
- Это я и без вас узнаю! - звонко ответила соседка. - Семейное положение.
- Повезло человеку. - Чернышев завистливо вздохнул. - Небось блинчиками с
мясом каждый день будет лакомиться. Еще вопросы?
Мое внимание привлек Перышкин. Он то порывался поднять руку, то
оглядывался, будто ожидая, что кто-нибудь другой спросит то, что его
интересует.
- Есть вопрос, - решился он и представился: - Федор Перышкин, двадцать три
года, не женат...
- Ну, это мы исправим, оглянуться не успеешь! - пообещала Любовь
Григорьевна. - Верно, девочки?
- Только я блинчики не очень, я пельмени предпочитаю, - нашелся Перышкин.
- Мальчишка желторотый, - возмутилась Любовь Григорьевна. - Я тебе в мамы
гожусь!
- Вопрос, - нетерпеливо напомнил Чернышев.
- Вот вы сказали, - Перышкин не удержался и мигнул Рае, с интересом на него
посмотревшей, - что будем набирать предельное количество льда. А сколько
это: двадцать, тридцать тонн? "Вязьма" набрала чуть за тридцать, и нас едва
не перевернуло, на правом борту лежали... Предельное -- это сколько?
Все притихли, неженатый рулевой матрос Перышкин попал в самую точку.
- Вопрос правильный, - сказал Чернышев. - Я тебе так отвечу, Федя: не знаю.
Удовлетворен ты этим ответом?
- Не очень.
- И я не очень. Вот у нас на борту ученые, и они тоже не знают. И японцы, у
которых в этих морях от обледенения чуть не сотня траулеров перевернулась,
не знают. И англичане. Никто! Только в лаборатории изучалась эта проблема,
на макетах, присутствующим здесь товарищем Корсаковым. А натурные испытания
мы с тобой первыми проводим - никто до нас этим не занимался. Мы - первые.
Считай, что ты, как Гагарин, полетел в космос и понятия не имеешь, что тебя
ждет: может, космические лучи, метеориты прошьют корабль, или сгоришь в
атмосфере, или приземлишься вдребезги. А вероятнее, вернешься на землю и
расскажешь людям такое, что тебя будут благодарить и жать руки.
- Феде бы еще звездочку на тельняшку! - выкрикнул кто-то.
- Звездочки ты не получишь, гарантирую. - Чернышев даже не улыбнулся. -
Так-то, брат Федор, не помню, как по батюшке. Будем рисковать, но по-умному
- не бараны. К тому же завтра подойдет и будет нас страховать спасатель
"Буйный" - вот как нас с тобой уважают, осознал? А теперь, если вопросов
больше нет...
Чернышев одного за другим представил экипажу научных работников, попросил
любить их и жаловать и дал слово своему заместителю по научной части
Корсакову.
Корсаков взял кусочек мела и несколькими штрихами изобразил на грифельной
доске контуры среднего рыболовного траулера.
- Борьба с обледенением судна - это борьба за его остойчивость, - начал он.
- Остойчивость - это способность судна, выведенного из равновесия внешними
силами, вновь возвращаться в первоначальное положение. Жил-был на свете
человек, имени которого история, увы, не сохранила, как не сохранила имен и
других гениев, подаривших людям колесо, кирпич и компас. Наверное, этот
человек очень любил детей и делал для них разные игрушки. И вот однажды,
озаренный идеей, он придумал забавную игрушку, которая, как бы ее ни
толкали, всегда возвращалась в первоначальное положение. Потомки назвали ее
ванька-встанька. Так безвестным умельцем была заложена основа теории
остойчивости кораблей...
Упрощаю: все дело в центре тяжести. - Корсаков поставил на доске точку. - У
нас на "Дежневе" он находится здесь, значительно ниже ватерлинии. При
волнении моря центр тяжести смещается по кривой, - смотрите внимательно,
вот таким образом, - центр кривизны которой называется метацентр. Исхожу из
того, что все вы учили физику и в этих элементарных понятиях
ориентируетесь. Расстояние между метацентром и центром тяжести называется
метацентрической высотой. Теперь прошу особого внимания: для обеспечения
остойчивости корабля необходимо, чтобы эта высота имела положительное
значение, то есть, чтобы метацентр судна лежал выше центра тяжести.
Повторяю: пока метацентр находится значительно выше центра тяжести, корабль
остойчив! Вернемся к нашей игрушке. Нахлобучьте на голову
ваньки-встаньки
тяжелую шапку, и вы увидите, что качаться и выпрямляться он будет все с
большим трудом; увеличьте вес шляпы, и ванька-встанька ляжет на бок, чтобы
больше не встать. Вот вам и сущность обледенения судна. Опасность не только
в том, что оно набирает большое количество льда, но главным образом в том,
что судно, образно говоря, надевает на голову тяжелую шляпу - обледенению
подвергаются высоко расположенные конструкции, такелаж и рангоут. Именно
из-за этого обстоятельства метацентрическая высота резко уменьшается, а
центр тяжести повышается, что может привести к потере остойчивости,
внезапному оверкилю и гибели.
- Не знаю, как вы, а я пошла укладывать чемоданы, - возвестила Любовь
Григорьевна. - Архипыч, кому сдавать камбуз?
- У меня самого ноги дрожат. - Чернышев изобразил на лице испуг. - Может,
вернемся, ребята, пока не поздно?
- Меняй курс, Архипыч, на Таити!
- На Новую Каледонию, там пустячки на пляже загорают, в чем мать родила,
пройдешь, голова кружится!
- Что, Гоша, центр тяжести меняется?
- Пусть доложит, какая у него метацентрическая высота!
Чернышев посмеивался, довольный.
- Все, кончай балаган, - приказал он. - Будет вам Новая Каледония... в
ваших сновидениях. Продолжайте, Виктор Сергеич.
- В самом деле, не ту тему взяли, - с сожалением произнес Корсаков. - Лучше
бы, скажем, такую: "Влияние экваториального солнца на жизнерадостность
экипажа СРТ"... Еще об остойчивости - в связи с вопросом, который задал
Федор Перышкин. Повторюсь: дело не только в том, сколько тонн льда набрало
судно, сколько в том, как и где он нарастает. По наблюдениям вашего
капитана Чернышева, которыми он с нами поделился, помимо обледенения
верхних конструкций, большую опасность представляет и неравномерность
обмерзания других частей корабля. Так, при следовании против ветра и зыби
больше всего льда нарастает в носовой части. В результате увеличивается
осадка на нос и ухудшается всхожесть судна на волну, отчего оно чаще
зарывается носом в воду, теряет управляемость и скорость. В то же время
корма поднимается, винт на волне оголяется, и машина работает с перебоями.
Несимметрично происходит обледенение конструкций и тогда, когда судно идет
курсом под углом к ветру и зыби: в этом случае на наветренном борту льда
образуется больше, чем на подветренном, и создается крен, который,
увеличиваясь, вызывает угрозу оверкиля. Разумеется, друзья, мы изо всех сил
будем мешать морю нас опрокинуть, принимая меры по сохранению остойчивости.
С этой целью нам предстоит испытать различные средства защиты от
обледенения: полимерные покрытия, изобретенные профессором Баландиным,
физические и механические средства, предложенные старшими научными
сотрудниками Ерофеевым и Кудрейко...
- У нас тут тоже изобрели одно механическое средство, - подал голос Птаха.
- Не припомню только, как оно по-научному называется... А, Дима?
- Лопата, - подсказал Дуганов. - На транзисторах.
- Сложная штука, - с уважением сказал Корсаков. - В научной литературе она
еще не описана, рекомендую срочно оформить заявку в Комитете по делам
изобретений и открытий. В заключение небольшая информация. Аспирант
Кутейкин будет снимать фильм о борьбе с обледенением, так что запечатлеемся
для истории. Кто из вас умеет обращаться с кинокамерой? Никите потребуется
помощь.
- Есть у нас один большой мастер, - поведал Чернышев. - Пудовкин! Такое вам
снимет, что на телевидении с руками оторвут. Возникли, Гриша, страна должна
знать своих героев.
Четвертый помощник беспомощно взглянул на Раю и встал, пылая лицом.
- Садись, - сжалился Чернышев. - В прошлом рейсе к нам в открытом море
подошел сейнер, капитан Козодоев наносил дружеский визит. Вот тут-то Рая и
выбежала навстречу высокому гостю с букетом цветов - вытряхнула ему на
голову мусор из корзины, а Гриша отснял для потомков сию эффектную сцену.
Козодоев гонялся за ним по всему траулеру, чтобы засветить пленку. Потом я
на ней крупно заработал: продал Козодоеву за два ящика боржома, хотя
старпом укорял, что я продешевил. Так что, Никита, учти, на борту имеется
конкурирующая организация. Что же касается будущего фильма, то на околку
льда и аварийные работы, сами понимаете, будем выходить в костюмах и при
галстуках, а женщин попрошу не забыть про туфли на высоком каблуке и
колготки, не то зритель подумает, что Чернышев набрал в плавание персонажей
из пьесы Горького "На дне". Какие будут еще вопросы? Тогда подытожим.
Задачи экспедиции ясны, и дальнейшего рассусоливания не требуется. Знаю,
дети мои, что вы любите окалывать лед, как трижды в день кушать манную
кашу, но всякий врач вам скажет, что физический труд на свежем морском
воздухе исключительно полезен для ваших организмов: обмен веществ,
перистальтика кишечника и цвет лица. Так что морально готовьтесь к этой
интеллектуальной работе. И последнее. Вы небось заметили, что на собрание
капитан опоздал. Ставлю в известность: опоздал намеренно, так как ходил с
боцманом по каютам и выбрасывал за борт хитроумно припрятанные бутылки.
По кают-компании пронесся стон. "Что я тебе говорил? - Это я тебе говорил!
- Я ведь на день рождения! - Компотом чокайся!"
- Вот так, черти, - с удовлетворением произнес Чернышев. - Всего на
обеденный стол Нептуну доставлено семь пол-литров водки, два коньяка и
одиннадцать емкостей портвейна. А чтоб бывшие владельцы не очень на меня
обижались, срезаю им премиальные на двадцать пять процентов - согласно
моему же вам предупреждению. Узнаю, что кто-то уж очень ловко спрятал и
выпил, сниму остальные семьдесят пять и спишу на берег с личным подарком -
стопкой бумаги: пиши на меня анонимки во все инстанции вплоть до канцелярии
господа бога. Все, кончаем, нам не за собрания деньги платят. Научный
состав и старпома прошу остаться.
ПЕРВЫЙ ЛЕД
Черт бы побрал эту качку! На такой скорлупке, как наш "Дежнев", даже
несчастные шесть баллов могут лишить человека чувства юмора.
- Разве это качка? - На лице Перышкина не было и тени сочувствия. - Ты бы
сходил, Георгия, на торпедном катере - забыл бы, как маму зовут.
- Адмирал Нельсон... - Лыков назидательно рассказывает сто раз слышанную
мною историю о том, что знаменитый флотоводец всю жизнь страдал морской
болезнью и в шторма блевал в мешочек, который держал наготове вестовой. Как
ни странно, мне становится от этого легче. А когда я вспоминаю, что
творилось ночью с Баландиным, то и вовсе приободряюсь. Такова особенность
нашей психики: испытывать тайное удовлетворение от сознания того, что
кому-то хуже, чем тебе. С точки зрения высокой морали, конечно, это
выглядит сомнительно, но пусть в меня бросит камень тот, кто этого не
испытывал.
Второй день нас треплет шторм, не такой, о каком мечтают Чернышев, Корсаков
и им подобные одержимые, но все-таки шторм. А не такой потому, что
температура воздуха лишь два градуса ниже нуля и лед почти не нарастает.
- Вот так бы и всю дорогу, - откровенно мечтает Лыков. - А, Федя?
Перышкин охотно соглашается и добавляет несколько крепких слов в адрес
ученых психов, которые спят и видят поиграть с океаном в очко. "Двадцать
два, перебор - и ваших нет!" - заключает он под одобрительный кивок Лыкова.
Эти единомышленники так осмелели потому, что Чернышева и Корсакова в
рулевой рубке нет, а меня можно не опасаться: кто-то пустил слух, что
"корреспондент не трепло и свой парень". Честно говоря, я и в самом деле не
трепло, и такой слух меня вполне устраивает: кажется, я единственный на
судне человек, с которым откровенничают и начальство и матросы. Например, я
знаю, что полчаса назад Корсаков вдрызг разругался с Чернышевым после того,
как пригласил меня в свой салон "расширить сосуды", открыл холодильник и
обнаружил исчезновение двух бутылок коньяка. Для виду Корсаков порылся в
рундуке, заглянул в тумбочку и даже пошарил под диваном - зря тратил время:
можно найти украденные деньги, унесенную другом под полой книгу, но никогда
и никто еще не находил пропавшее спиртное. Я нисколько не сомневался, что
упомянутые Чернышевым две бутылки принадлежали именно Корсакову, поскольку
матросы коньяк не покупают (пустая трата денег, пижонство - водка такой же
крепости). Приглашенный на объяснение Чернышев страшно расстроился.
- Ай-ай-ай! - Он поцокал языком. - Так это был ваш коньяк, Виктор Сергеич?
Кто бы мог подумать?
- Вы прекрасно понимаете, что в моем холодильнике мог находиться только мой
коньяк!
Чернышев хлопнул себя по ляжкам.
- А ведь и в самом деле! Вот что значит ученый человек - логика-то какая!
Ай-ай, какая беда... Ладно, не огорчайся, Виктор Сергеич, раз я тебя не
предупреждал, что спиртное на борту запрещено, двадцать пять процентов
премии снимать не буду. А знаешь, какие это деньжищи? На десять корзин
цветов для прекрасного пола хватит.
- Попрошу мне не "тыкать"!
- Неужели я так забылся? - Чернышев скорчил до чрезвычайности огорченную
гримасу. - Это от качки, Виктор Сергеич, от качки. Мозг, понимаете, тупеет,
мозги сбиваются набекрень. Я вам расскажу занятнейшие эпизоды, связанные с
качкой! Хотите чашечку чая?
Видя, что Корсаков готов взорваться, я тактично удалился: начальство
предпочитает ссориться без свидетелей.
Впрочем, вскоре они явились вместе, как ни в чем не бывало: Корсаков
достаточно благоразумен, чтобы не ставить под удар экспедицию из-за
пустяков.
На мостике пока ничего интересного не происходило, и я спустился в твиндек
проведать Баландина. Но благому намерению не дано было свершиться: из каюты
гидрологов доносился смех, и, чем развлекать страдальца, я эгоистично
решился развлечься сам.
Ерофеев читал вслух Зощенко, а Кудрейко, лежа на койке, обессиленно скулил.
- В соседней каюте человек смертные муки принимает, а вы... - упрекнул я.
- Жив будет, - вытирая слезы, отмахнулся Ерофеев. - Нет, слушайте: "А тут
какой-то дядя ввязался. Дай, говорит, я докушаю. И докушал, сволочь, за
мои-то деньги". А в этом... Сейчас найду, вот: "Тогда вдруг появился
Феничкин брат... он почти ничего не говорит и только ногами выпихивает
лишних обитателей из комнаты..." Ногами... из комнаты...
-Зощенко из самых моих любимых писателей, я знаю его почти наизусть, но
приятели хохотали так самозабвенно, что я охотно к ним присоединился.
Успокоившись, Ерофеев закрыл книгу и бережно ее погладил.
- Перед отъездом у соседа выменял за
моржовый 